Весь Пол Андерсон в одном томе - Пол Андерсон

— Воланзу, — сказал рорванец. Благодаря практике, Лоренцен научился различать отдельные фразы; раньше все они для него звучали одинаково.

— Нет, — астроному казалось странным, что Эйвери еще не знал слов «да» и «нет». Может быть, язык рорванцев не содержал этих понятий. Однако «нет» он сказал по-английски. — Я знаю это слово, оно обозначает «камень». А я имею ввиду эту ящерицу.

Лоренцен подошел ближе к животному и указал на него вновь. Двойное солнце ярко отражалось в его переливающейся чешуе.

Аласву колебался.

— Шинарран, — сказал он, наконец, вглядевшись получше. Лоренцен записал это слово в блокнот и двинулся дальше.

Через минуту он услышал крик Фернандеса.

Он обернулся. Геолог уже падал, и Лоренцен увидел, что ящерица вцепилась ему в ногу.

— Вот дьявол!..

Он побежал обратно, вскарабкался на скалу и успел увидеть, как Торнтон схватил ящерицу за шею, бросил на землю и раздавил ей голову сапогом.

Все столпились вокруг Фернандеса. Он смотрел на них глазами, полными боли.

— Hace frio…[400]

Торнтон разрезал штанину, и они увидели след укуса и пурпурный круг вокруг него.

— Яд! Быстрее аптечку первой помощи! — выкрикнул марсианин.

— Вот. — Эйвери мягко отстранил Торнтона и склонился над Фернандесом. Как психолог, он был знаком с медициной. Его нож сверкнул, разрезая плоть.

Фернандес задыхался.

— Я не могу дышать… Madre de Dios[401], я не могу дышать…

Эйвери хотел прижаться ртом к ране, но затем выпрямился.

— Нет смысла высасывать, уже добралось до груди. — Голос его был тусклым.

Рорванцы беспомощно толпились вокруг, глядя так, будто хотели что-нибудь сделать, но не знали что. Глаза Фернандеса закатились, и они увидели, что его грудь перестала вздыматься.

— Паралич дыхания. Надо делать искусственное… — Джаммас-луджиль взял руки уругвайца в свои огромные лапы.

— Нет. — Эйвери щупал его пульс. — Бесполезно. Сердце остановилось.

Лоренцен стоял очень тихо. Он никогда раньше не видел умирающих. В этой картине не было ничего величественного. Фернандес лежал, нелепо свернувшись, лицо его покрылось пятнами, маленькая струйка слюны стекала изо рта. Ветер прорвался между людьми и взъерошил ему волосы. Смерть — непривлекательное зрелище.

— Вызываю лагерь. — Джаммас-луджиль стащил рацию со спины. — Ради бога, вызываю лагерь. У них есть средства оживления.

— Не для этого яда, — сказал Эйвери. — Пахнет как синильная кислота. А скорость действия! Боже мой! Он должно быть поразил уже всю кровеносную систему.

Они долго стояли молча.

Джаммас-луджиль вызвал Гамильтона и доложил о случившемся. Капитан застонал.

— Бедный маленький дьявол! Нет, бесполезно везти его в лагерь.

Ответ капитана пришел в виде точек и тире. Рорванцы смотрели, выражение их лиц было непонятно. Может, они считали это ритуалом — люди разговаривают со своим богом.

— Спросите его, что нам делать, — сказал Эйвери. — Скажите, что рорванцы собираются продолжать путь, и я хочу идти вместе с ними.

Пришел ответ:

— Похороните геолога и поставьте опознавательный знак. Не думаю, чтобы в этих обстоятельствах следовало считаться с его религией. Кто-нибудь из вас хочет вернуться в лагерь? Кар готов… Нет? Хорошо. Тогда идите дальше и, ради любви всех людей, будьте осторожнее.

Потребовалось немало времени, прежде чем удалось выкопать могилу теми инструментами, которые были у них с собой. Рорванцы помогали, а потом принесли кучу обломков, чтобы образовать могильный холм. Эйвери взглянул на Торнтона.

— Не скажете ли несколько слов? — очень мягко спросил он.

— Если хотите, — ответил марсианин. — Он был не моей веры, вы знаете, а здесь нет людей исповедующих его религию. Поэтому я просто скажу, что он был хорошим человеком.

Не лицемерно ли это, размышлял Лоренцен. Торнтон, для которого Фернандес был папистом; проклинавший его за шумливость, Джаммас-луджиль; фон Остен, называвший его размазней и глупцом; Эйвери, для которого Фернандес был лишним поводом для беспокойства; он сам, никогда не сближавшийся с этим человеком; даже рорванцы — все стояли вокруг могилы, молчаливо сознавая чувство утраты. Есть ли в этом смысл, или это признание, благоговение перед вульгарной предопределенностью всей жизни? Они больше ничего не могли сделать для мертвого под этими скалами; хотели ли они сделать больше, когда он жил?

Когда все закончилось, было уже слишком поздно пускаться в путь. Они собрали сухие ветки, траву для костра и молча поужинали.

Джугас и Эйвери начали свои лингвистические занятия; фон Остен угрюмо свернулся и уснул; Торнтон читал библию в тусклом свете костра; остальные рорванцы шепотом переговаривались друг с другом. Костер громко трещал. За освещенным кругом виднелась залитая лунным светом земля, ветер свистел в ветвях деревьев. Тут и там в темноте раздавались крики животных. Это была не земная ночь — люди никогда не знали такой ночи, не знали такого холодного звездного неба с двойным полукругом — созвездием, не слышали таких звуков. Долог путь домой, долго придется блуждать душе Мигеля Фернандеса, пока она доберется до зеленых долин Земли.

Лоренцен почти бессознательно бормотал слова древней погребальной песни и смотрел на смутно вырисовывавшийся, красноватый от костра, могильный холмик. Свет и тень ткали свои узоры на нем, и, казалось, напоминали, что тот, кто лежит под камнями, слишком любил жизнь, чтобы успокоиться сейчас.

В эту темную ночь, в эту темную ночь,

И любою ночной порой,

Огонь и сталь и пламя свеч,

Да услышит Христос голос твой.

(И на севере лежит вечная зима, и луна льет ледяной дождь на сверкающий снег, и далекие холодные звезды висят над мерцающим ледником, покрываясь сверхъестественной бледностью утренней зари.)

С тех пор как ты мастерством овладел,

И любою ночной порой,

К Вайни-Муир ты пришел в удел,

Да услышит Христос голос твой.

Если есть сапоги и штаны у тебя,

То любою ночной порой,

Сядь-ка ты и надень их на себя,

Да услышит Христос голос твой.

Если ж нет у тебя ни штанов ни сапог,

То любою ночной порой,

Проморозит тебя от макушки до ног,

Да услышит Христос голос твой.

(Что можем мы когда-либо дать друг другу, какую помощь и любовь, в этой долгой ночи человека? Что можем мы когда-нибудь дать друг другу?)

Подошел Джаммас-луджиль и тяжело опустился рядом с ним.

— Один уже под землей, — пробормотал он. Колеблющийся свет озарил резкие черты его лица. — Сколько будет еще?

— Это один из тех случаев, от которых предостерегал Гамильтон, — сказал Лоренцен. — Не землетрясения и чудовища, не большеголовые спруты, а змеи, микробы и ядовитые растения. И он был прав.

— Существо с цианидом в пасти, что за метаболизм у