Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

замороженные эмбрионы, хотя их-то оставалось – всего ничего. А человеческих эмбрионов не осталось совсем: разобрали все до единого. Понимаешь, особые дарования – неукротимые, непредсказуемые способности, предназначавшиеся нам в помощь, однако их разграбили те, кто нарушил печати. Давным-давно разграбили и распродали.

– Р-резать – нет! – посоветовал мне Орев. – Шелк… Хор-роший!

– Одним из таких был Шелк. Шелк, наш предводитель. Таков был его дар – дар возглавлять. Указывать путь. Люди ему доверяли и шли за ним, а он старался… я изо всех сил – изо всех сил, Мора! – старался не обмануть их доверия, не сбиться с верного пути. Однако Шелк не полетел сюда вместе со всеми, остался в Круговороте, с Гиацинт, и это за малым не погубило нас всех.

– Понятно, – протянула Мора, хотя, очевидно, не поняла ничего.

– Скотину – овец, лошадей, ослов – предстояло вынашивать нашим женам, на тот же точно манер, что и внучке майтеры Мрамор. Крапива выносить эмбрион не могла, так как носила под сердцем Жилу, и потому мы отдали тот, что выпал на нашу долю, женщине, знакомой Крапиве с детства, пообещавшей вернуть родившееся животное нам. Только слова она не сдержала. Не отдала. Сказала: родился-де мертвым, и все тут. Такое случалось нередко, только с нашим все оказалось в порядке. Та женщина прятала его, пока не решила, что мы ничего не узнаем, да и родился у нее всего-навсего какой-то небольшой зверь с длинной шеей, вроде карликового верблюда без горба. Плуг он тянуть не мог, и эта женщина с сожителем заморили его, пытаясь заставить пахать… вот мы с Крапивой и обеднели – можно сказать, обнищали, а все потому, что Шелк с нами не полетел. Продали мы тогда часть выделенной нам земли, купили осла, а осел возьми да издохни. Со временем продали мы и оставшуюся землю, полученные за нее крохи проели да истратили на молоко для Жилы, после того как свое у Крапивы иссякло, и поселились в шатре на острове Ящерицы, небольшом таком, сшитом из шкур горных козлов, добытых мной на охоте. Тут-то к нам и явилась она, мать Крайта, и Жила едва не погиб… Крайтом звали моего сына, об этом я говорил?

Бедняжка Мора отрицательно покачала головой.

– Ты сказал, что твоего сына звать Жилой.

– Да. Да, так и есть. Однако когда он умер… когда Крайт умер там, в джунглях, иллюзия умерла последней. По-моему, это уж как закон. Иллюзия принадлежности к роду людскому… видишь ли, она сродни духу, а значит, причастна к бессмертию, а дух, Мора… дух есть дыхание.

Мора снова кивнула, но очень уж неуверенно: я не смог бы сказать, поняла она, о чем речь, или, напротив, окончательно перестала что-либо понимать.

– Они способны менять обличье. Это… животные, понимаешь? В животном состоянии они жили, плодились, пока их не отыскали прибывшие на Зеленый Соседи… а ингуми, в свою очередь, не открыли для себя их. Изначально же они, повторюсь, лишь животные. В особах химических, во всякой женщине наподобие майтеры Мрамор, заключена половина планов, схем, чертежей, необходимых для сборки нового хема, а вторая половина заложена во всякого хема, в любого мужчину наподобие Молота. Известно ли тебе об этом? Соединив обе, они начали сооружать Оливин. Впрочем, ты ведь, наверное, ни разу в жизни не видела хема…

За неимением более наглядных примеров я показал Море глаз, раздобытый для майтеры Мрамор.

– С животной сущностью все просто. У нас на родине имелись ящерицы, способные менять окраску, придавая шкуре вид человеческой кожи, а некоторые насекомые умеют принимать вид других насекомых, или прутиков, или голов ядовитых змей. Ингум, умирая, со стороны кажется человеком… и Крайт там, в джунглях Зеленого, казался мне юношей до самого конца. И умер юношей, и оставался им некоторое время даже после смерти… ну а затем, когда время вышло, я увидел его таким же, как при первом знакомстве, посреди моря, на борту шлюпа.

С этими словами я поднялся, подошел к комоду и, неудержимо дрожа, остановился перед висевшим над ним зеркалом.

– Видишь это лицо, Мора? Да, разумеется, видишь. Только это лицо и видишь. Однако оно не мое. Иди сюда, посмотри поближе.

– Вот уж нет!

– Бедная девочка! – каркнул Орев, перепорхнув к ней с явным намерением по возможности успокоить, утешить хозяйскую дочь.

– Послушай, Мора. Допустим, Фава вот-вот расстанется с жизнью, а ты ждешь, сидишь у ее смертного ложа, как я сидел возле Крайта. Понимаешь, я должен был остаться с ним: ведь он бился за нас. Меня тогда тоже ранило, но я пробовал приказать своим, чтоб понесли его на руках… а они отказались. Отказались, Мора. Выслушали приказ, покачали головами и отвернулись – все, даже Жила, а в конце концов и меня отказались нести. Оставили меня под деревом, как и его, а я заставил себя подняться и вернулся к нему. Допустим, ты выслушаешь последние слова Фавы, как я выслушивал последние слова Крайта. Возможно, перед смертью она откроет тебе некую тайну, величайшую из тайн ингуми, всеми силами оберегаемую от нас. Представь, что в словах ее, в хрипах, слышится стрекот погремушки Иеракса – той самой, которой он не дает поиграть младшим сестрам. Еще секунда-другая, и Фава испустит последний вздох, понимаешь, Мора? Понимаешь, о чем я?

Мора кивнула.

– И все-таки… все-таки перед тобою в кровати так и останется лежать девочка, та же прекрасно знакомая тебе Фава. Конечно, лицо ее осунулось, сморщилось, щеки побледнели, утратив прежнюю полноту… однако это все та же, прежняя Фава, человеческое существо примерно твоих лет.

– Перед самым уходом она стала намного старше, – не слишком уверенно заметила Мора. – Совсем как бабушка.

– Естественно, поскольку долгое время питалась от твоей бабушки, пока та спала. Люди глупые считают, будто непременно заметят следы укуса, не говоря уж о простынях, перепачканных кровью. На самом же деле отметины от клыков совсем крохотны, бледны и не кровоточат. Клыки ингума, видишь ли, округлы, а ранки, оставляемые подобными предметами, закрываются сами собой, если, конечно, не чересчур велики. Вдобавок, Фаве, на мой взгляд, хватало ума кусать твою бабушку там, где ранок не разглядеть – к примеру, меж лопаток или в сгиб под коленом. Итак, ты видишь лежащую замертво Фаву, в точности такую же, какой знала ее при жизни. Но, стоит тебе сморгнуть слезы либо на минутку отвести в сторону взгляд, снова взглянув на нее, ты увидишь в кровати существо, нисколько не походящее на человека, переодетого девочкой зверя в чешуе под слоем румян и пудры, а волосы – всего