Калинов мост - Екатерина Пронина

– Значит, это для местных что-то вроде святыни? – уточнил Егор, массируя переносицу, когда мальчишка закончил рассказ.

Митенька пожал тощим плечом. Застиранная, слишком большая для подростка футболка висела на нем мешком, а в кошачьих зеленых глазах плясали бесы.

– Говорят, Петр-угодник в зеркале ангела узрел, – сказал он. – Потому отец Афанасий особо бережет осколок.

– Что ж, отлично, поболтаем с местными святошами. – Егор рывком поднялся с примятой травы.

Земля под ногами опасно качнулась. После транса его все еще пошатывало.

– Поздно уже, – предупредил Митя. – Часовня закрыта.

– Наплевать! Найдем дом попа. Наверняка на Дачах его знает каждая собака. – Егор оглянулся, ища поддержки. – Не будем медлить!

Инга мягко положила ему ладонь на плечо. Ее прикосновение, теплое и ласковое, возвращало в реальность, как и кружка сладкого травяного отвара, который она для него сделала.

– Ксения давно мертва, – напомнила Инга. – Мы не изменим этого, как бы сильно ни торопились.

Она была права. Егор с неохотой кивнул. Он привык, что с пропавшими людьми счет идет на часы, а любое промедление может обернуться чьим-то горем. Черным непрозрачным мешком на носилках. Слезами родителей. Очередным тяжелым камнем на душе – сколько их уже накопилось? Но княжна исчезла восемьдесят два года назад. Даже узнав ее судьбу, Егор ничего не изменит.

– Значит, будем сидеть без дела до утра? – проворчал он, уже не чувствуя прежнего пыла.

– Можем сделать то, что в наших силах, – предложил Юра. – Например, разузнать о Петре-угоднике побольше. Сидор Лукич ведь звал нас приходить в любое время.

В этот раз охотники на призраков пошли в музей все вместе. Дневная жара спала, облака заслонили солнце. Деревянный домик в псевдорусском стиле вдруг показался Егору таким же кривым, перекошенным на один бок, как и его хозяин. На перилах крыльца сидела крупная ворона и равнодушно чистила перья. Внезапные пришельцы ее не испугали.

– На Дачах ворон больше, чем голубей и воробьев вместе взятых, – вслух отметила Инга. – Так ведь не бывает?

– Наверное, дохлятины много, – со знанием дела объяснил Митенька. – Может, у местных коровы мрут.

– Или Козоедов подкармливает птиц телами посетителей. – Павла гадко захихикала. – А первыми на обед идут те, кто занимается вандализмом в особняке.

Егор представил, как вырезанные из покрышек лебеди клюют сырое красное мясо, и криво усмехнулся. Ворона спорхнула с перил, мазнув его крылом по плечу.

Сидор Лукич вышел навстречу, будто ждал их. Он даже не стал снимать побитый молью костюм со значками.

– Проходите, студенты, – проскрипел он. – Вижу, друзей привели. Это хорошо, я люблю с людьми поговорить.

– Расскажите нам о Петре-угоднике, – попросил Юра. – Это нам надо… для исторической статьи.

Хранитель музея не выказал удивления. Похоже, местный святой был такой же достопримечательностью, как и руины особняка на холме. Старик поманил гостей костлявой рукой, похожей на птичью лапу, и удалился в пыльный сумрак музея. Егор первым пошел следом.

Они миновали коридор, на стенах которого висели фотографии начала века, запечатлевшие крестьян и их непростой труд. Оставив позади серпы и косы архаичного вида, гости оказались в последнем зале.

Это помещение делили между собой две экспозиции, смотревшиеся рядом чужеродно и враждебно. Красноармеец в буденовке и с винтовкой оглядывался назад и взмахом руки звал за собой товарищей с черно-белых газетных вырезок. Те маршировали с оружием наперевес и поднимали советские флаги над городами и поселками. Напротив красноармейца стоял на коленях перед иконой бородатый длинноволосый монах в темной рясе, подпоясанной веревкой. Вся его фигура выражала отрешенность и смирение.

– Это он? – заинтересовался Митенька. – Петр-угодник?

– Да, – ответил хранитель музея, обводя широким жестом восковые фигуры. – Петр Видящий, носивший в миру имя Степан Соломатин, единый в двух ипостасях. В начале своего пути и в конце.

– Он был раньше красным командиром? – Инга переводила взгляд с одной фигуры на другую.

Юра тем временем изучал большую фотографию в витрине. Около десятка людей в гимнастерках и распахнутых шинелях, с кобурами на портупеях стоят на ступенях широкой мраморной лестницы. Над ними возвышаются стены особняка Зарецких – девственно-белые, еще не заросшие плющом, не покрытые трещинами. На барельефах с девами-птицами лежат шапки снега. Уголок фотографии пересекала выцветшая надпись: «Где прежде помещик жрал и напивался, там знамя трудящихся развевается! 2 декабря 1917 года».

– Степан Соломатин – сложная фигура. – Козоедов глубоко вздохнул. – Человек, рожденный своим противоречивым временем. Уроженец этих мест, чья мать была простой батрачкой в господской усадьбе. Солдат, вернувшийся с фронтов германской войны и поднявший советский флаг над Зарецком. И монах-отшельник, ушедший от мира, отказавшийся даже от своей фамилии и взявший имя святого Петра. Я не застал его, но мне рассказали, что в Дачах его считали чудотворцем. Советская же власть, как известно, отрицала суеверия и покарала отступника ссылкой и тюрьмой. Нити судьбы человеческой порой сплетаются весьма причудливо.

Егор присмотрелся к восковым фигурам и отметил, насколько похожи красноармеец и святой. Они казались отражениями друг друга, искаженными и переломанными кривым зеркалом.

«Бом, – разнеслось по музею. – Бом, бом…»

На миг Егору почудилось, что во всех залах разом трескаются зеркала и сыплются на пол осколки. Но это всего лишь били старинные напольные часы.

– Ох, время-то уже позднее, – спохватился Сидор Лукич. – Зайдете ко мне выпить чаю? Не обижайте старика отказом.

– Конечно зайдем! – энергично закивал Митя.

Егор не стал возражать. Наваждение, превратившее Козоедова в злодея-горбуна из страшных сказок, развеялось. Перед ним стоял всего лишь старенький хранитель музея, который поливает клубнику, носит пропахший нафталином пиджак и любит поболтать. Ничего пугающего в нем не осталось, и Егор уже сам не понимал, что именно встревожило его в прошлый раз.

Сидор Лукич жил здесь же, во флигеле, прирастающем к боку музея, как гриб трутовик. Гости оказались на просторной кухне. В одном уголке на рассохшейся полке теснились потрепанные книги, а напротив, перед почерневшими иконами, горела лампада. Хранитель музея поставил на стол чай, вазочки с печеньем и баночку янтарного варенья. Казалось, он искренне радовался интересу студентов к истории, ворчал на администрацию Зарецка и переживал, что, когда его не станет, все документы будут утрачены.

– Сейчас особняк, к сожалению, умирает в полной разрухе, – посетовал Козоедов. – Дома живут, пока они нужны людям.

Он обмакнул печенье в дымящуюся кружку чая. Видимо, зубы уже подводили его.

– Это, конечно, не в один день случилось. – Старик переплел сухие пальцы. – После революции, в девятнадцатом году, здание занял волостной исполком. Барские комоды и кровати с балдахинами выбросили вон, вместо этого натащили конторских столов и стульев. В шкафах красного