Меч и посох - Дмитрий Чайка

знал, что литейные работы начинаются с того, что мастер целыми днями колесит по окрестностям, набирая образцы глины и песка. Потом он еще несколько дней смотрит на них, мочит, мнет в пальцах, смешивает в разных пропорциях и матерится на незнакомом языке. Все это местным представляется каким-то запредельным для понимания колдовским ритуалом, и они предлагают ему то кровь черного петуха, то сенонскую деву в жертву. Темпераментный южанин, стоивший моей семье немыслимых денег, почему-то деву не хотел. Точнее, он ее хотел, и он ее даже неоднократно использовал, но с совершенно другой целью, не имевшей ни малейшего отношения к артиллерии.

А пока пизанец лишь возводил глаза к соломенному потолку и крыл тупую деревенщину отборным матом на своем, предположительно доиндоевропейском языке. Здесь, кстати, этруски никой научной загадкой не считались. Просто люди, говорящие на никому не понятном наречии, народ-изолят, такой же, как грузины и баски. Было их много, жили они независимо, а потому забывать свой язык не собирались.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — задумчиво сказал Дукариос, когда увидел счет за медь и контракт мастера, который нам обойдется за год в полсотни статеров плюс еда отдельно.

— Двести хейропиров привезли нам бесплатно, отец, — напомнил я. — И порох.

— Это меня пугает больше всего, — поднял на меня глаза Дукариос. — Ты представляешь, что начнется в Автократории, когда мы пустим кровь легиону их же оружием? Мы тут же станем исчадиями Тартара, укрывшими в своих землях отступников, жрецов Гефеста.

— Нам дали возможность потрепыхаться, отец, — поморщился я. — Заодно мы должны устранить с поля одного из наследников Архелая, превратить в ничтожество богатейшую гербовую семью и сократить поголовье тех, кому казна должна землю.

— И разорить купцов, которые вложили свои деньги в этот поход, — поморщился отец. — Не забывай об этом, сын. Деньги в Талассии считают. Ты же сам сказал, что гильдейских берут за горло. Им не позволят получить земли, скот и пастбища. Эта война уничтожит их капиталы.

— Да, отец, нас используют, — кивнул я. — И это единственная причина, по которой меня вообще выпустили из Сиракуз. А потом, когда придет наследник, он должен победить. Таков план. Но я отправлю весть во Фригию и Арам. Они ударят в спину, как только восточные легионы тронутся с места.

— Я не узнаю тебя, Бренн, — изумленно уставился на меня Дукариос. — Тебе и впрямь на пользу пошло образование. Раньше ты приводил меня в грусть.

— Все меняется, отец, — ответил я.

— Ты не осознаешь главного, — поморщился вдруг отец. — Нам позволяют подергать за усы самого Сета. Нас даже просят это сделать. Почти умоляют. Но это скверно, Бренн. Если бы на нас просто пошли войной, я был бы спокоен. Мало ли войн Талассия проигрывала! Или отступала, признав войну невыгодной. Но тут все идет не так. Этот легион как будто приносят в жертву, понимаешь? Пушки изменят баланс в нашу сторону, и изменят очень сильно. Есть то, что талассийцы ценят даже больше денег. Они ценят свою репутацию величайших во всем, особенно в воинском деле. А нам как будто дают ее растоптать. Такого просто не может быть! Это противно всем обычаям! Это противно здравому смыслу!

— Мы чего-то не понимаем, отец? — я внимательно посмотрел на него.

— Мы чего-то не понимаем, — хмуро кивнул он. — Нас манят победой, но такая победа обернется для нас бедой. Позорное поражение, полученное от варваров, а не от великой Фригии, Византия или Арама станет унижением для всех талассийцев, включая последнего лодочника. Если это случится, деньги уже не будут иметь значения. Они обрушатся на нас всей силой.

— Может быть, они именно этого и хотят, отец? — задумался я. — Чтобы пронять до печенок всех до единого? Чтобы появилось что-то, что объединит всех и заставит забыть про распри?

— Похоже на то, — кивнул Дукариос. — Ты думаешь, они просто так позволили нам заполучить пушки? Ты веришь этому пизанцу? В Сиракузах что-то происходит, но мы не знаем что. Гектору нужна большая победа малыми силами. Поэтому и хейропиры прислали армейские, которые бьют на сотню шагов и попадают в цель размером с великую пирамиду. Как будто они надеются, что мы обрадуемся, отольем орудия и навалимся на легион в прямом бою. А заодно и сами поляжем в этом бою все до единого. Наши силы становятся сравнимы.

— Мы не станем этого делать, — покачал я головой. — Я скоро поеду с Даго и его людьми на юг, в земли аллоброгов. Я точно знаю, как мы поступим, отец.

— Я вижу, что ты это знаешь, — недовольно проворчал Дукариос. — И это пугает меня еще больше. Я уже начинаю понимать нашу чернь, которая рассказывает про тебя и твою жену всякие небылицы. Будь аккуратней, сын. Люди всегда боятся того, чего не понимают. А в последнее время тебя не понимаю даже я.

Глава 7

Эту зиму я проводил в разъездах по горам аллоброгов, в молениях и на полигоне. Хоть и мало у нас пороха, а учиться надо. Десяток человек потолковей определили в снайперы. Им достанутся переделанные штуцера, пристрелянные, как и мой, на четыреста шагов. Остальные, увы, останутся в первозданном виде. Мастер Цеви, как бы ни хотела его жена красивой жизни, к сожалению, не железный. Он у меня все-таки организовал зачаточное производство пороха. Из навозных куч, которые мы попытались превратить в селитряницы, пока не взяли ничего. А вот земли и соломенной подстилки, куда много лет мочились коровы, у нас просто завались. Вот из нее-то кое-какие объемы селитры он получить смог. Технология и впрямь не слишком трудна. В большой бочке размешивается такая земля в растворе щелока, а потом раствор выпаривается. Повторить два-три раза для очистки. Все. Селитра готова.

А вот дальше куда сложнее. Измельчить селитру, серу и древесный уголь по отдельности. Ни в коем случае не вместе. А потом смочить вином, сделать пасту и положить под пресс. Получившиеся лепешки раздробить, просеять через сита разного калибра, а потом отполировать в бочках-барабанах для удаления пыли. Это только кажется простым. Процесс этот нудный и опасный. И большую его часть Цеви делал сам, привлекая для помощи одиноких баб. Деньги им были нужны, они не бухали, и им было ради кого жить. Вот так к концу зимы я