Огонь с небес - Роман Смирнов

Королёв стоял рядом с установкой и смотрел на ракеты. Он думал о другом. О ракете «217», которую проектировал в тридцать пятом, управляемой, наводящейся по лучу прожектора. Красивый проект, элегантный, далеко опередивший время. Настолько далеко, что к сорок первому он по-прежнему оставался проектом. Фотоэлементы не давали нужной точности, система стабилизации весила больше самой ракеты, и двигатель, который требовался для управляемого полёта, был в три раза сложнее того, что мог предложить Глушко. Управляемая зенитная ракета была делом будущего. Лет десяти, если повезёт. Пятнадцати, если нет.

Война не могла ждать пятнадцать лет. Война не могла ждать и пятнадцати дней. Немецкие бомбардировщики шли на Москву, на Смоленск, на Ленинград. «Хейнкели» и «Юнкерсы» летели строем, по двадцать, по тридцать машин, и зенитная артиллерия сбивала из них двух-трёх, а остальные сбрасывали бомбы и уходили. Нужно было оружие, которое работает сейчас, а не через десять лет. Грубое, неточное, но способное создать в небе зону, через которую строй бомбардировщиков пройти не сможет.

Вот он и сделал такое оружие. «Катюша», повёрнутая в небо. Залп двадцати четырёх ракет по строю на высоте от двух до четырёх тысяч метров. Дистанционные взрыватели, выставленные на одну высоту, подрывают боевые части одновременно, и в воздухе возникает облако осколков, шириной метров двести, высотой метров сто. Пролететь через такое облако и остаться целым можно, но маловероятно.

— Мишень? — спросил Королёв.

— Аэростат на трёх тысячах. Привязной. Лебёдка на том конце поля.

Королёв посмотрел вверх. Аэростат болтался в небе, серебристый, похожий на раздувшуюся рыбу. Три тысячи метров, обычная высота горизонтального полёта немецких бомбардировщиков. На ночные налёты они ходили ниже, на полтора-два, но днём предпочитали три. Зенитные пушки на такой высоте работали плохо: снаряд летел долго, рассеяние большое, попасть в конкретный самолёт можно было разве что случайно. Ракеты не должны попадать в конкретный самолёт. Они должны накрыть пространство.

— Расчёты?

— Иванцов проверил трижды. — Глушко кивнул в сторону молодого инженера, сидевшего на ящике с блокнотом. — Время горения двигателя девять секунд, расчётная высота подъёма при текущем угле три тысячи двести. Дистанционный взрыватель выставлен на десять с половиной секунд.

— Разброс?

— По вертикали плюс-минус сто пятьдесят метров. По горизонтали плюс-минус семьдесят. Это если всё сработает штатно. Если не штатно, то чёрт его знает.

— Ободряюще, Валентин Петрович.

— Я реалист, Сергей Павлович. Мы испытываем ракету, которую проектировали три месяца.

Королёв не стал спорить. Глушко был прав. Даже неуправляемая ракета могла преподнести сюрприз: двигатель мог не запуститься, мог взорваться на старте, мог отработать не положенные девять секунд, а пять, и тогда ракета взорвётся на полутора тысячах метров вместо трёх. Дистанционный взрыватель мог не сработать, и ракета упадёт обратно на землю, со всей боевой частью. Могло случиться что угодно.

— Готовимся, — сказал Королёв. — Первый залп через двадцать минут.

Расчёты заняли позиции. Четыре человека на каждую установку, в касках, в брезентовых куртках. Обученные, натасканные за последнюю неделю. Среди них были двое из РПГ-шников, которые стреляли из гранатомётов на этом же полигоне два месяца назад, и Королёв помнил, как один из них, молодой, с круглым лицом, промахнулся первым выстрелом и попал вторым, и как Сталин стоял рядом и смотрел. Сейчас Сталина рядом не было, Сталин ждал звонка.

Иванцов, инженер по баллистике, подбежал с блокнотом.

— Сергей Павлович, ветер. Северо-западный, три метра в секунду. Аэростат сносит. Нужно поправить угол на два градуса.

— Поправьте. Всем в укрытие. Залп по моей команде.

Укрытие — бетонный бункер в ста метрах от установок, с узкой смотровой щелью. Королёв, Глушко, Иванцов и двое наблюдателей, один из наркомата вооружений, второй от военных. Наблюдатели были молчаливые, серьёзные, с блокнотами. Записывали всё. Королёв смотрел в щель. Две установки, двадцать четыре ракеты, направленные в небо. Аэростат на трёх тысячах, серебристая точка. Ветер, облака, солнце.

— Залп!

Звук. Он уже слышал залп «Катюши», когда работал над ней, но это было другое. «Катюша» ревела, выла, свистела. Эти ракеты рявкнули. Коротко, злобно, одновременно. Двадцать четыре ракеты ушли с направляющих за две секунды, каждая оставляя за собой хвост белого дыма и ослепительно яркий огонь двигателя. Они поднимались стремительно, по крутой дуге, и дымовые хвосты повисли в воздухе, как расчёска, проведённая по небу снизу вверх.

Три секунды. Пять. Семь. Ракеты уходили всё выше, и Королёв следил за ними, задрав голову, щуря глаза от солнца. Часть шла ровно, по расчётной траектории. Две или три вильнули, одна завертелась, потеряла стабилизацию, пошла вбок. Брак, дефект оперения, или порыв ветра на высоте.

Девять секунд. Двигатели отработали, огненные точки погасли. Ракеты шли по инерции, невидимые на фоне неба. Десять. Десять с половиной. Вспышки. Не одновременно, россыпью, на протяжении полутора секунд. Белые облачка разрывов, возникающие в голубом небе, одно за другим, россыпью: одно, два, пять, десять, пятнадцать. Хлопки долетели через несколько секунд, приглушённые расстоянием, слившиеся в неровную дробь.

Королёв считал. Двадцать четыре ракеты. Разрывов он насчитал девятнадцать. Значит, пять не сработали: та, что завертелась, плюс четыре с отказом взрывателя или двигателя. Двадцать процентов отказов. Много. Но девятнадцать сработали как нужно.

Он смотрел на аэростат. Серебристая точка висела в небе, и на первый взгляд ничего не изменилось. Потом он увидел: оболочка начала сморщиваться, складываться. Аэростат проседал, медленно, тяжело, теряя форму. Осколок пробил оболочку, газ уходил, и аэростат падал. Не быстро, но неуклонно.

— Попали, — сказал Глушко.

Иванцов уткнулся в бинокль, потом оторвался, начал быстро писать.

— Разрывы на высоте от двух тысяч восьмисот до трёх тысяч четырёхсот метров. Разброс по высоте шестьсот метров. По горизонтали, на глаз, от ста до ста пятидесяти метров.

— Шестьсот по высоте, — повторил Королёв. — Многовато. Расчёт был триста.

— Дистанционные трубки, — сказал Глушко. — Разброс горения. Порох неоднородный, партия к партии отличается. Чем точнее порох, тем точнее высота подрыва. Но тот порох, который нам дают, — говно.

— Валентин Петрович, здесь наблюдатели.

— Наблюдатели тоже знают, что порох говно.

— Ладно. Шестьсот метров. — Он посмотрел на наблюдателей. — При залпе двадцати четырёх ракет с разбросом шестьсот метров по высоте и сто пятьдесят по горизонтали мы создаём зону поражения примерно двести на двести на шестьсот метров. Строй бомбардировщиков, идущий через эту зону, получает девятнадцать разрывов осколочных боевых частей. Каждая боевая часть даёт около