Скорость - Адам Хлебов

— В расчёте. Теперь можешь дальше пресмыкаться перед этим… — я оглядел присутствующих и дал им возможность самостоятельно подобрать подходящий эпитет. Никто, кроме озлобленного старшеклассника, не смел смотреть мне в глаза.

Не выпуская из рук дрына с торчащим гвоздём, я подобрал свой школьный портфель и молча зашагал в сторону своего дома. Теперь на моей стороне было пацанское моральное превосходство. Я шуганул целую толпу. А самое главное — старшеклассника.

Шобла, конечно, такого не прощает, но этот раунд я подчистую выиграл у всех, провожающих меня бессловесными взглядами.

Когда я отошёл на безопасное расстояние, Туз спохватился и постарался вернуть себе рухнувший авторитет и утраченные позиции в пацанской иерархии, брошенной в спину фразой:

— Ещё увидимся, — прорычал старшеклассник. — А вы проваливайте, ссыкуны, чтобы я вас больше не видел. Кому должен — всем прощаю, — нагло заявил он своим подручным, уже сомневающимся в необходимости всячески угождать своему «боссу».

Я расстался с той компашкой, которая старалась не связываться со мной.

Всё это происходило много лет назад. Со временем Щука сам стал таким школьным «авторитетом», не брезговавшим отбирать у младших мелочь, посылавшим тех за сигаретами.

Щукин постоянно затевал драки, бил стёкла, портил школьное имущество, но удивительным образом каждый раз выходил сухим из воды, юля и изворачиваясь, зачастую заставляя других оговаривать себя, выгораживая Щуку с его дружками.

Он с трудом дотянул до восьмого класса, а потом ушёл в ПТУ. «Приём Тупых Учеников», так мы в шутку называли подобные учебные заведения.

Во время учёбы в школе Щукин несколько раз пытался взять реванш за тот случай с Тузом, отпуская колкости и провоцируя конфликт, но ни разу не пытался подраться — видимо, тот случай с пощёчиной и унизительным пенделем запал глубоко в душу и запомнился ему навсегда.

Я же не искал драки или конфликта ни с ним, ни с кем-нибудь другим и прибегал к кулакам только в самых крайних случаях, когда уже совсем заканчивались аргументы. Ведь это было довольно рискованно — я не хотел никого покалечить. Все эти годы посещал секцию бокса, участвовал в соревнованиях и получил первый разряд.

И вот теперь Щука снова решил испытать мою выдержку.

— Щукин, это ты? Я-то думаю, что за вонь появилась…

Я развернулся и посмотрел на своего школьного неприятеля. Тот вращал небольшой перочинный ножик между большим и указательным пальцем правой руки.

— Саш, я тороплюсь, давай, выздоравливай, я завтра к вам забегу. Дома передавай привет родителям, — Настя положила мне руку на плечо, провела по нему своей красивой кистью.

От этого касания у меня пробежали мурашки по телу. Меня будто зарядили какой-то световой энергией.

— Спасибо, хорошо, передам. Беги, конечно.

Она улыбнулась и зашагала в сторону автобусной остановки своей женственной пружинящей походкой. Когда она отошла на достаточное расстояние, мой бывший одноклассник снова заговорил:

— Ух ты, какая! — сквозь зубы процедил Щука, разглядывая её сзади. Он оскалился и со свистом втянул воздух. — Вот бы её…

— Пасть закрой… — я сложил руки на груди и опустил подбородок, внимательно наблюдая за движениями его тела. Я знал, что от него можно ожидать любую гадость.

— А что такое? Влюбился, что ли? Волком на меня смотришь. Не, ну если ты, Колесников, влюбился, то это другое дело, — он мерзко улыбался. — Так влюбился или нет? Если не влюбился, то должен знать, что бабы общие. Ну в том смысле, что Советская власть дала женщине свободу, равноправие. Женщина теперь не частная собственность. У нас всё общественное, верно? Человек человеку друг, товарищ и брат. Вот и ты не жадничай, будь другом. Поделись бабой.

— Ты чего хочешь, Щука? — я знал, что специально он провоцирует конфликт, поэтому огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что рядом нет его шестёрок — ведь он никогда не ходил один. Я мысленно вымерял расстояние до его подбородка.

— Я? Познакомиться с этой шалашовочкой. Сведи меня с ней. Охота ей…

Он заметил начало моего движения и тут же отскочил назад. Годы уличных драк не прошли для него даром. Но неожиданно для меня поднял раскрытые ладони на уровень плеч. Это жесть как бы означало «сдаюсь». При этом ножик был зажат между пальцами, как шариковая ручка.

— Всё, всё. Молчу. Больше о бабах ни слова. Обиделся, что ли? — он снова перешёл на ложный миролюбивый тон, его харя приняла настолько издевательское выражение, что я готов был превратить её в кровавую отбивную, но сдерживал себя. — Кстати, а что-то твоего бати не видно? Не случилось ли чего. Вон его тачки уже почти неделю не видно. Уехал, что ли? По глазам твоим вижу, что что-то недоброе с батей произошло.

Он явно знал, что отец отдал из-за меня машину.

— Или пришлось её ментам отдать? Чтобы дело твоё замазать? Ты если чё, говори, у меня там знакомые есть. Порешаем все вопросы.

Ах, вот ты куда клонишь? Сейчас за решение вопроса попросишь телефон Насти. Я молча стоял и наблюдал за бенефисом Щуки.

— Ты понимаешь, о чём я гутарю, а, Колесников? Ты же не глупый, вроде. Ну если тебе там в больничке мозги не прооперировали. Сечёшь? Ты мне телефон той мадам, а я тебе с ментами все вопросы закрываю. Гарантирую, что за угон дадут максимум условку, а то и вообще дело закроют. А идёт?

Жалкий манипулятор. Кто-то ему уже рассказал, что в ментуре собираются отдать меня на поруки.

— Мамку, твою, конечно, жаль — ходила здесь, глаза на мокром месте. Видел, аж сердце кровью обливается. Все соседи говорят — такая уважаемая женщина, а несчастная. Замуж за такого скря…

Он не успел договорить. Я не планировал бить первым, но и терпеть и выслушивать гадости про своих родителей.

Первым ударом я его шлёпнул левой, как плетью по губам, не сильно, но и не слабо. Так, чтобы чувствительно было, чтобы он вкус своей крови почувствовал.

— Ещё слово про мою мать или кого-нибудь из моих близких вякнешь — я тебе зубы в затылок вобью, падаль!

Из окон начали появляться лики соседей, прильнувших к стёклам и приоткрытым створкам.

— Твоя мамка дала…

Вторым ударом я разбил ему нос. Теперь вся шея, грудь, его светлая рубашка с коротким рукавом была полностью залита кровью. Из-под земли выросли двое дружков Щуки, которые бросились его поднимать.

Щука теперь играл на публику. Его глаза смеялись, ему явно нравилось устроенное им представление, но голос звучал трагически:

— За что ты меня избиваешь? Я не сделал тебе