Скорость - Адам Хлебов

Но всё, что нас не убивает, то нас не убивает. Я жив, мои близкие тоже. Я на свободе. А это главное. Я пытался себя этим утешить. Но легче на душе не становилось.

Мои отношения с родителями были мне дороже журналов. Отец сделал всё, чтобы моя жизнь не покатилась под откос.

Когда я вернулся и выглянул в окно, то увидел, как несколько мужиков дербанят мою коллекцию и чуть ли не дерутся между собой.

Мама с сестрой уже вернулись и пили на кухне чай.

— Поговорили уже с папой? — Да, поговорили.

— И что же он тебе сказал? — спросила мама.

— Сказал, что пора завязывать со всем этим: с машинами, с гонками.

Она видела, что мне это признание даётся тяжело.

— Ты дал ему слово?

— Я выбросил все книги и журналы по его просьбе. Мам, я не понимаю, как папа так может поступать?

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Ну, он пытается избежать повторения этой ситуации с «Москвичом» в будущем, его можно понять.

— Я не про себя, а про него. Как так можно отказаться от дела всей жизни, от того, что очень любишь? Я понимаю, что всё произошло из-за меня. Но нельзя же так прямо по живому резать и себя наказывать.

— Не укоряй себя, что ни делается — всё к лучшему.

— Но ведь можно же было начать всё сначала?

— Ты ещё слишком молод, вырастешь — поймёшь. Время пройдёт, отец твой успокоится и смягчится. Может, и начнёт сначала.

Лично я сильно сомневался в том, что он успокоится и начнёт сначала. Но этого никто не знает.

Вообще так вышло, что единственный, кто в семье меня поддержал и понял — это сестра Натаха.

Когда мы с ней остались одни на кухне, она набросилась на меня с расспросами.

— Ну что там было? Ты на самом деле угнал у академиков гоночный «Москвич»? Я вообще не поверила, пока «папан» уехал на «Жигулях», а вернулся пешкодралом.

Моя сестрёнка была мировой девчонкой, мы делились многим, что не могли рассказать друзьям, а тем более родителям.

Мы с Таткой — большие друзья. Всё детство держались вместе: сначала она меня опекала в школе от неприятностей, а потом, когда я вырос и нарастил на кости мяса, мы поменялись местами. Теперь наоборот — я опекал сестрёнку и не давал её в обиду.

Она училась в Ленинграде на биофаке ЛГУ и приезжала на летние каникулы домой.

— Ага, чистая правда.

— Сумасшедший! Зачем ты это сделал? — она улыбнулась, обняла меня и чмокнула в щёчку.

— Да вот, всё как в поговорке — дурная голова ногам покоя не даёт. Видишь, что за ерунда вышла из-за того, что пытался каким-то левым пацанам доказать, что я крутой.

Я подробно рассказал о том, что произошло. Как мне отказали в месте механика, как я встретил Трубецкого, не зная, кто это такой. Как я решил отомстить и прятался в ремонтном боксе, ну и как завёл и уехал, заблудился. Как за мной погнался гаишник и как чуть не врезался в стоящие на аварийке машины на съезде на МКАД.

— Я тебе вот что скажу. Чтобы мама с папой не говорили, ты ни за что не расставайся с мечтой. Верь в неё, не сдавайся. Всё получится.

— Ты мне предлагаешь нарушить слово, которое я дал отцу? Он же меня вытащил за шкирку из тюряги.

— Понимаешь, сейчас, когда все на взводе — это как открытая рана. А через полгода всё уляжется, забудется. Они по-другому на всё смотреть будут. Слава Богу, ты жив, а всё остальное можно исправить.

Ещё я ей рассказал про Щуку и всё, что произошло. Не стал акцентировать внимание Татки на его интересе к Насте, просто сказал:

— Если этот Щука будет подкатывать на хромой козе к Насте, пусть она его смело отшивает и звонит тут же мне.

— Кто, этот шибзя? Я тебя умоляю, она сама с этим малолеткой справится. Но спасибо, что предупредил. А по машинам не грусти, я точно знаю, что мой брат будет одним из лучших гонщиков СССР.

Как назло, после всего разговора с Таткой и всего, что произошло, мне снился сон про гоночные соревнования. Я немного старше и выгляжу иначе, но я знаю, что это я. Всё по-другому, словно дело происходит в будущем.

Вечер или ночь. Я крепко держусь за руль, ревёт двигатель, нога выжимает педаль газа, которая упёрлась в пол.

Потом вижу себя как будто со стороны.

Я несусь в нереально красивой машине с какими-то надписями с невероятной скоростью к финишной прямой, обгоняя других, как стоячих.

Дорога хорошо освещена. Я не видел раньше такого света.

Глянцевая краска машины зеркально отражает ослепительные вспышки.

Это один за другим мимо проносятся столбы с подвешенными на них яркими фонарями.

Трибуны со зрителями, мелькнувшие слева, моментально остаются где-то позади. А впереди — человек, размахивающий клетчатым чёрно-белым флагом, таким же, как шахматная доска. Я проезжаю мимо него и начинаю тормозить. Я победил, я первый, душа полна восторга.

Когда машина останавливается, я вылезаю из салона, но не через дверь, а через окно. Потом снимаю шлем, встаю на пьедестал и смотрю в небо. Чувствую себя чемпионом. Это ни с чем не сравнимое ощущение.

Справа и слева от меня стоят двое моих друзей, нас поздравляют, нам приятно. Потом мне вручают огромную бутылку шампанского. Сначала я не понимаю, что с ней делать, и я, как избалованный подросток, взбалтываю и начинаю поливать окружающих.

Я вижу десятки красивых лиц и великолепных автомобилей.

Все смеются и хотят попасть под брызги. Кроме одного человека в толпе. Он совсем не улыбается и сурово смотрит на меня. Это мой отец.

От этого холодного взгляда я проснулся. Прекрасный сон испарился, я вновь очутился в нашей московской квартире.

Отцовская фраза «никаких грёбаных гонок!» никак не хотела ужиться в моей душе с только что испытанным чувством победы.

Мне предстояло сходить на автобазу Академии Наук, найти Трубецкого и рассказать о своём отказе от места в команде.

Я проснулся рано и вышел из дома, не позавтракав — решил прийти на автобазу к открытию смены.

Так мне не пришлось бы искать способы, как проникнуть на территорию, ведь у меня по-прежнему не было телефона Трубецкого.

Утренняя прохлада, яркое московское солнце и голубое небо настроили меня на положительный лад.

Несмотря на все проблемы и сложности последних дней, я отправился в гараж Академии Наук в бодром расположении