Блюдо, которое подали холодным - Сергей Линник

Вдруг ни с того ни с сего сидевший до той поры спокойно напарник крутанулся и, вытащив откуда-то нож, быстро поднес его прямо к левому глазу Сидора.

— Ишь, даже не шелохнулся, — слегка удивленно протянул Федосей. — Молодец.

— Ты бы с моим батей покойным поучился стрелять из кремневого ружья, да каждый раз как дернешься, по ушам бы получал, что порох понапрасну сжёг, так на такие мелочи и не смотрел бы, — спокойно сказал Сидор, отводя руку с ножом в сторону. — Я тебя, дорогой товарищ, еще когда ты свой ножик достать собрался, с потрохами купил. Может, с кем и прошло бы, но не со мной.

— Значит, охотник? — спросил Федосей с ленцой, ничуть не смутившись от его слов.

— Мог бы стать, — тоже нехотя уточнил Сидор. — Так, побаловаться разве что. На соболя не пойду, терпения не хватит. А крупное что-нибудь завалить — много ума не надо. А ты любопытный, не из полиции будешь?

— Не, я по Отдельному корпусу служил, — ни капли не таясь, сообщил попутчик с таким видом, будто рассказывал о работе столяром или жестянщиком.

— Не боишься... вот так вот? — удивился Сидор. — Вроде жандармы не в чести сейчас.

— А ты рассказывать кому собрался? — засмеялся Федосей. — Мы с тобой в одной лодке, как говорилось в старинных романах. Короче, вот как обстоит дело. Ты в этом новичок, так что буду тебя учить по ходу дела. Слушай меня и приедем назад целыми и счастливыми. Скажу в лужу падать, так падай еще пока говорю. Люди мы с тобой неприметные, но в дороге всякое бывает.

— А куда ж твой напарник делся, который ученый? — как бы между делом поинтересовался Сидор. На самом деле ему была очень интересна судьба того, кого пришлось заменить.

— Головой думать перестал, вот и того..., — бывший жандарм досадливо сплюнул в траву под ногами. — В Тифлисе поперся к любовнице, напился, уснул у нее. Ночью пришел муж этой дамочки... ну и зарезал жену на пару с любовником. Вот дурак, прости Господи, — он мелко перекрестился, — не жизнь, а дурной анекдот, честное слово. Слушай, — он будто только вспомнил, — а про быка — правда?

— Что «правда»? — не понял вопроса Сидор. В любопытстве собеседника он увидел только попытку сменить разговор.

— Ну... что ты быка приручил? — поинтересовался Федосей. И было видно, что узнать ответ он хочет искренне. Оказалось, что он не разговор сменить хотел, а не вытерпел, что всё сказанное раньше было вроде как для порядку, подводка к главному вопросу.

— Не то чтобы приручил, до такого далеко, но подойти смог, — с гордостью подтвердил Сидор. — По боку похлопал. Пойдем, покажу.

— Да ну, не может быть..., — протянул бывший жандарм. — Ни за что не пойду! Я же обосрусь на месте!

Выехали на следующий день спозаранку, едва встало солнце. Уже когда окраина села осталась за ближайшим поворотом, Сидор спросил:

— Слушай, а как оно хоть называется? А то сколько просидел здесь, ни разу не поинтересовался.

— Чардали, — ответил Федосей. — Сам неделю учил. И это еще ничего, терпимо. Язык поломать можно от этих грузинских названий. Сколько лет здесь, никак не привыкну.

***

Путешественники сначала поехали в Батум, где сели на курсировавший вдоль побережья пароходик. До роскоши яхты «Ольга» этому грязному и ржавому тарахтящему корыту было далеко, но никто и не протестовал. Два гамака в матросском трюме да неухоженный гальюн — вот и все удобства, которые предоставили им. Ели черствые лепешки с закаменевшим овечьим сыром, запивая это кислючим красным вином. Так что когда под покровом ночи шлюпка доставила их с Федосеем на берег в Новороссийске, Сидор вздохнул с облегчением. Море нравилось ему всё меньше, особенно в такую промозглую погоду.

— Это еще ничего, когда здесь бора дуть начинает, тогда хоть вешайся, — утешил его бывший жандарм. — Привыкай. Добираться разными путями придется.

От Новороссийска они на поезде доехали до Ростова, быстро, всего за два дня. Железнодорожный вокзал столицы Дона ничем не отличался от десятков других, которые пришлось видеть до этого Сидору: те же грязные полы, сидящие по всем углам непонятные люди, стерегущие развалы узлов и баулов, очереди у касс и неимоверное количество карманников. Разве что старый герб с фасада, усыпанного оспинами следов довольно-таки бурной стрельбы, был отбит не до конца и торчащая одинокая орлиная лапа продолжала являть всем желающим державу.

За груз он не переживал — чтобы его достать, пришлось бы раздеть его до исподнего и только после этого добраться до пояса с почти двумя килограммами золотых монет, большей частью царских червонцев и пятирублевок. А так у него в карманах и не нашлось бы ничего: походной кассой заведовал Федосей. У самого Сидора немного денег было припрятано в подкладке пиджака и козырьке старого картуза. Возраст головного убора приближался, наверное, к сотне лет, так что за то, что его кто-то попытается украсть, он не переживал. Они с Федосеем вообще были одеты ненамного лучше босяков. Так скомандовал жандарм, который заверял, что в таком виде они никому не будут интересны. У него в Батуме и переоделись. Побродив немного по вокзалу и его окрестностям, они купили еды в дорогу и сели в московский поезд, причем билеты у них оказались с плацкартой, что Сидору показалось ненужной роскошью.

В попутчики им попалась противная еврейка, которая беспрерывно квохтала над своими тремя детьми: мальчиком лет десяти и двумя девочками года на два-три меньше. Забота была бесконечной, казалось, беспокойная мамаша не прекращает своей возни никогда. Когда девочки с воем и мольбами выпросили у нее мороженое (мальчик только молча глотал слюну, не решаясь ничего сказать), то съесть один шарик на троих они смогли лишь после того как он полностью растаял в вытребованном у проводника стакане. Проводник дамочку уже боялся и почтительно называл ее Марией Ароновной.

На Сидора с Федосеем она смотрела как на нищих попрошаек, явившихся на порог королевского дворца выпрашивать милостыню. Её она и явила, разрешив попутчикам занять вместо себя верхние полки и убрать их скудные пожитки из-под дивана, чтобы она могла засунуть