Блюдо, которое подали холодным - Сергей Линник

Дернулся было спросить про сестру князя и про племянника, но тут же заткнул себя, открыв только рот. Кто его знает, эту жандармскую морду, пойдет потом о поездке докладывать, да и расскажет об излишнем любопытстве. Что он за гость после этого будет? Одно название: не успел порог переступить, а уже нос повсюду сует.

***

То ли от усердия, то ли в отместку за то, что новичок сунул носом в его же дерьмо, но за два дня Федосей погонял Сидора по Ростову как его же козу. То ученик был в роли следящего, то отрывался от опеки. И всякий раз жандарм с ухмылочкой указывал на недочеты. Теперь уже было понятно, что и грека в Новороссийске он заметил только потому, что не таился.

— В штат бы я тебя, конечно, определять не стал, — с важным видом подводил итог жандарм. — Практики мало, спешишь, бегаешь шумно. Подтянуть бы тебя еще немного, пригодился бы.

— И не пошел бы, — сказал Сидор лениво, ни к кому вроде не обращаясь. Карьера филёра его прельщала мало. Узнал почем фунт лиха, и довольно. А захотят перехватить их по дороге, так ничего не поможет: бахнут из нагана, и все дела.

— Так я сказал, что не брал бы, — оставил за собой последнее слово Федосей.

— А сколько же платит князь за груз? — так же нехотя поинтересовался Сидор.

— Три сотых доли на двоих, — спокойно, но вроде бы с затаенной гордостью за то, что сидит в таком выгодном деле, ответил жандарм.

— Везли мы с тобой двести двадцать три десятки, тринадцать пятирублевок и пять по пятнадцать, — буквально через мгновение дал итог Сидор. — От них три процента... семьдесят один рубль и десять копеек золотом. Пополам делится?

— Поровну, — подтвердил Федосей.

— Тридцать пять, пятьдесят пять золотом, — выдал итог Сидор. — Хороший куш.

— Ты горазд считать, — восхитился жандарм. — Я бы на листике неведомо сколько провозился бы.

— Знай наших! — Сидор был собой доволен. — Это тебе не ноги по улицам бить.

***

Паровозик, тащивший четыре вагона и две грузовых платформы, остановился в Кобулети ровно настолько, чтобы исторгнуть на густо присыпанную крупным щебнем землю Сидора и двух аджарских крестьян, тащивших за собой тонко блеющую козу. Федосей остался в Тифлисе, но что дальше делать - рассказал.

Сидор подошел к пузатому низенькому мужику, одетому в едва сходящийся на широком брюхе старый черный железнодорожный мундир с красным кантом. Родные пуговицы с орлами были заменены темными перламутровыми, судя по затяжкам, многократно переставленными. В момент встречи тот был занят попыткой в широком зевке поглотить весь земной шар. Мелко перекрестив рот после неудачи, он подкрутил черный с густой проседью ус и спросил, заметив, наконец, стоящую перед ним помеху в его тяжелой и неблагодарной работе:

— Чиво?

— Чардали. Абашидзе, — произнес Сидор пароль и отношение к нему мгновенно изменилось: из взгляда железнодорожника пропала сонная брезгливость, а движения приобрели почти военную четкость.

Усадив гостя на стул, стоявший тут же, прямо под маленьким колоколом, пузан с необычайной для столь солидного телосложения скоростью куда-то сбежал. Впрочем, отсутствовал он недолго: через несколько минут он уже тащил за собой Сидора. В спешке тот чуть не уронил свою великолепную шинель, которую по случаю необычайно теплой для середины ноября погоды держал в руках.

— Вот, садыс, — железнодорожник подтолкнул его к старенькой бричке, в которую был запряжен грустно глядящий на мир караковый мерин. На козлах с обреченным видом сидел молодой, лет двадцати юноша, то и дело приглаживающий жидкую растительность на верхней губе.

— Сычас дамчу да Чардали, — сказал парень, когда Сидор уселся сзади и дернул вожжи. Впрочем, мерин вовсе не собирался никуда мчаться, а потому пошел ровно и неторопливо. Возница, как оказалось, и не ожидал от животины никакого рвения, а, в очередной раз потерев то место, где никак не хотели расти нормальные усы, затянул песню, такую тоскливую и унылую, что от ее звуков по всей округе должно было враз прокиснуть всё молоко. Через какое-то время певец оглянулся и понял, что всех слушателей у него — аж целый мерин, а пассажир, так и не дослушав полного неземной боли крика души, спит, посапывая и чему-то улыбаясь.

Сидор проснулся от того, что бричка остановилась и перестала раскачиваться на дрянных рессорах. Он открыл глаза и увидел, что находится прямо перед воротами дома Абашидзе. Вышедшая на порог кухарка с царским именем Тамара посмотрела как седок медленно вылезает из повозки, неспешно развернулась и скрылась в доме. Отношения с ней после небольшой размолвки, связанной с приготовлением того самого ужина, пока наладить не удалось. Тут же вместо нее вышла Софико. Увидев её, Сидор невольно ускорился и к крыльцу подошел довольно бодро.

— Здравствуй, хозяйка, — слегка поклонился он.

— Вернулись, значит. Ну здравствуй, дорогой гость, — сказала она довольно равнодушно, по крайней мере, внешне никаких чувств показано не было. — Проходи, будь как дома, — добавила она и скрылась в доме. Показалось или сестра Григория и вправду улыбнулась?

***

Абашидзе приехал ближе к вечеру. Сидор успел и выспаться с дороги, и помыться. И даже сходил к быку, который, как быстро выяснилось, его не забыл и с удовольствием послушал рассказ о поездке. Было немного обидно, что взбитые с сахаром яйца, принесенные в плошке, заинтересовали животное гораздо больше, чем повествование о чудесной бане.

Увидев сидящего на крыльце Сидора, Григорий улыбнулся, соскочил с коня и поспешил навстречу ему с широко распростертыми объятиями.

— Здравствуй! Как съездили? Всё в порядке?

Сидор только диву давался, с какой такой радости этот человек, богатый и владетельный, у которого под началом сколько народу, так относится к нему, полунищему бродяге? Уж точно не потому, что он похож на племянника. Но ему, что ни говори, было приятно такое отношение. Вряд ли князь имел нужду так притворяться ради каких-то целей. Сколько ни думал об этом, а корыстной причины придумать не мог. Да и не хотелось.

Позже, после ужина они сидели в беседке, стоящей глубоко в саду. Григорий курил какую-то ужасно древнюю с виду трубку, забив ее табаком, таким душистым, что даже равнодушный к куреву Сидор с удовольствием вдыхал остатки густого дыма.

— Что скажешь о поездке? — будто между прочим спросил