Блюдо, которое подали холодным - Сергей Линник

та еще, и проверять, на самом ли деле ему показалась опасность, не было никакого желания. Опять же, кто отвечает за дело, тот и командует. Один только раз он, не то чтобы воспротивился — попросил. В июне двадцать шестого. Как всегда, неожиданно, напарник дернул Сидора на выход из вагона, и они вышли в тамбур, когда проводник привычным усталым движением собрался закрывать дверь: паровоз уже прогудел отправку. Глянув на перрон и уткнувшись взглядом в название станции, он вдруг посмотрел на Федосея тоскливо и сказал:

— Давай на следующей выйдем. Не хочу я сюда.

Наверное, в его просьбе было что-то такое, из-за чего попутчик только тяжело вздохнул и, развернувшись, молча пошел назад.

— Ну, и что там у тебя было? — ворчливо спросил жандарм, когда они вышли в Кременчуге и сели на лавке около вокзала. Их поезд, погудев на прощание, только что скрылся за станционными постройками, и никто не спрыгнул второпях в последний момент, как это сделали они.

— Да так, ерунда, — вздохнул Сидор. — Давай будем считать, что не люблю это место.

— Ладно, насильно мил..., — сказал жандарм, снимая с головы картуз и вытирая лоб грязноватым носовым платком. — Отсюда доберемся.

Быстрым шагом к ним подошел мужчина лет тридцати с небольшим, среднего роста, в смешных круглых очочках и стареньким саквояжем, похожим на те, которые носили врачи. Серьёзное донельзя лицо раскраснелось от ходьбы. Под мышками потертой гимнастерки без знаков различия темнели потные полукружия.

— Это... московский был?.. — спросил он, безнадежно кивая вслед уже скрывшемуся поезду.

Сидор молча кивнул, краем глаза заметив настороженную неподвижность жандарма.

— Э-эх, — махнул рукой незнакомец, — опоздал. А следующий только вечером...

— Подождём, — равнодушно сказал Федосей, вероятно, пытаясь отделаться от случайного собеседника.

— Просто мне срочно на службу…, — зачем-то объяснил мужчина. — Телеграмму прислали, немедленно возвращаться надо. — он сел на край лавки и, поставив саквояж на колени, расстегнул его и достал армейскую жестяную флягу, а вовсе не телеграмму, как подумал Сидор. Жадно отпив несколько глотков, незнакомец продолжил: — Я ведь детской колонией заведую, в Ковалевке, возле Полтавы, — при этом он почему-то смотрел на Федосея, сидевшего дальше, для чего ему пришлось наклониться. — Не слышали?

Жандарм мотнул подбородком, давая понять, что ни одна детская колония, в том числе и под Полтавой, ему неизвестна. А Сидор вдруг заинтересовался этим.

— У тебя, товарищ, наверное, и документ есть, что ты там заведующий? — спросил он, чуть повернув голову к собеседнику.

— А как же, конечно! — встрепенулся мужчина и полез в нагрудный карман.

— Не, мне оно без нужды, — остановил его Сидор. — Пойдем со мной. Сейчас попробуем тебя отправить. Ну, и нас тоже. Как кличут, заведующий?

— Антон... — ответил тот, замешкавшись, но через секунду добавил: — Семенович.

— Пойдем, Семёныч, — хлопнул его по колену Сидор. — Нам к дежурному.

— А вам… Вам зачем?.. — нервно спросил он, но всё равно последовал за Сидором.

Не прошло и часа, как они, задевая друг друга локтями, сидели на тесной лавке в почтовом вагоне, куда их за компанию с заведующим колонией определил начальник станции. Служащие по почтовому ведомству вместо нудной сортировки писем с удовольствием поглощали горячие пирожки с начинкой из ливера и вареной картошки, здоровенный сверток с которыми притащил Сидор. В ответ молчаливые почтари угостили всех свежезаваренным морковным чаем.

***

В Москве, в которую они добрались после трёх пересадок, столь же неожиданных, Федосей затосковал. Сам он ничего не сказал, но Сидор заметил — и то, как опустились плечи и то, что он чуть ли не поминутно незаметно вздыхает. С Курского вокзала они поехали на извозчике. Вроде и до места было недалеко, в Китай-город, к синагоге, но не свои же ноги бить, если можно этого не делать.

Жандарм то и дело озирался, но ранним утром народу было совсем немного: время, когда толпы ринутся на работу, еще не наступило. Вдруг он наклонился к Сидору и сказал ему на ухо:

— Вера. Её... звали Верочкой, дочку мою.

Разговор о дочке Федосея состоялся уже давно, после той, самой первой поездки. Один-единственный раз. И напарник сразу недвусмысленно дал понять, что не потерпит вмешательства в свою жизнь, его заботы никого не касаются и помощь ему не нужна. Сидор сразу понял и никогда больше не пытался узнать, как жандарму живется в промежутках между работой. Так что признание прозвучало более чем странно.

— Ты чего, Федосей? — спросил он, повернувшись лицом к собеседнику. — Что стряслось?

— Погоди, давай сойдем, пройдемся немного, — ответил Федосей, поднял руку, замер на секунду, будто задумался, и только после этого хлопнул извозчика по плечу.

Места были знакомые. Тут до синагоги пешком пять минут. Вон, вниз по переулку со странным названием Петроверигский до поворота, а потом дворами.

— Так что стряслось-то? — повторил Сидор свой вопрос.

— Умерла Верочка, — бесстрастно сказал Федосей. — Похоронил за неделю перед поездкой.

— Отмучилась, значит, — заметил Сидор. Сказал, чтобы не молчать. Вот такие вот похоронные беседы всегда ставили его в тупик. Он просто не знал, что в таких случаях говорить.

— И моё время настало, — тем же тоном продолжил жандарм после долгого молчания. — Последний раз, наверное, поехал.

Сидор кивнул. Решил человек закончить работу, так тому и быть. Говорить положенные в таких случаях «Да ты что, тебе еще рано» или «У тебя же еще сил полно» он не стал. Зачем? Поэтому он задал самый нужный, с его точки зрения, вопрос:

— Сменщиком кто будет?

— Кого назначат, — как-то невпопад ответил Федосей. — Пришли.

Они зашли в подъезд старого доходного дома, по черной лестнице поднялись на второй этаж. Сидор остался стоять, а жандарм пошел выше и вскоре стал слышен осторожный стук в дверь: два раза, потом три, и еще один вдогонку. Щелкнул ключ в замке, скрипнули петли, а после этого произошло что-то не то. Федосей охнул, потом захрипел странно, и тут же послышался звук, будто по полу потащили что-то тяжелое.

Сейчас Сидор должен был развернуться и уйти на запасной адрес. Или вовсе скрыться, если так решит — никто бы слова худого не сказал, сам жандарм вдалбливал ему это в голову десятки раз. Но он посмотрел по сторонам и тихонько начал подниматься по лестнице, на ходу доставая нож.