История Спартака - Сергей Свой

Победа была абсолютной. Но когда люди, окровавленные и уставшие, но ликующие, вернулись в лагерь, Спартак не праздновал. Он стоял на валу и смотрел на дымящееся поле боя, усеянное телами в римских доспехах. Внутри него не было триумфа. Была пустота и тяжёлое, давящее знание. Это только начало. Первая ласточка. Они показали клыки. Теперь Рим не будет присылать преторов. Он пришлёт того, кто не остановится ни перед чем. Кто завалит эти склоны трупами своих же солдат, лишь бы стереть нас с лица земли.

Эномай, с окровавленным повязкой на руке, подошёл к нему, сияя.

– Командир! Мы сделали это! Мы разбили два легиона! Такое не снилось даже Ганнибалу!

– Да, – тихо сказал Спартак. – Мы разбили два легиона. И подписали себе смертный приговор. Теперь мы стали главной проблемой Рима. И главной целью. – Он обернулся к Эномаю. – Собери командиров. Пир будет. Народ этого заслужил. Но завтра… завтра мы начинаем готовиться к настоящей войне. Потому что то, что было сегодня, – это детская игра по сравнению с тем, что идёт к нам с севера. И на этот раз… на этот раз огня и грома может не хватить.

Он сошёл со стены и пошёл в лагерь, где его уже ждали как бога-спасителя. А на душе у него лежал холодный, нестираемый камень. Он выиграл бой. Но проиграл невидимую битву – битву за возможность остаться в тени. Отныне Спартак и его легион были мишенью номер один. И вдали, за сотни миль, холодные, жадные глаза Марка Лициния Красса, уже получившего известие о разгроме Вариния, зажглись интересом не к победе, а к грандиозной, дорогостоящей добыче. Охота начиналась. И охотник знал, что его будущая жертва только что показала, насколько она опасна. А для такого охотника это было лучшей приманкой.

Глава 7 Между молотом и наковальней

Пир после разгрома Вариния длился три дня. На склонах Везувия пылали десятки костров, жарилось мясо захваченного из римского обоза скота, лилось вино, добытое в набегах. Звучали песни на десятке языков, сливаясь в единый, победный гимн свободе. Для большинства обитателей лагеря это был апофеоз. Они, жалкие беглые рабы, разгромили два римских легиона! Мир перевернулся. Казалось, нет силы, способной их остановить.

Но в центре этого буйства, в своей просторной теперь уже палатке-штабе, Спартак не пировал. Он сидел над грубо сколоченным столом, на котором были разложены трофейные свитки с картами Италии, таблички с подсчётами и несколько идеально отполированных, зловеще красивых римских шлемов – трофеев с поля боя. Перед ним сидели Эномай, Бренн и Дазий. Воздух был густым от запаха дыма и праздника снаружи, но внутри царила морозная тишина.

– Наши потери? – спросил Спартак, не глядя ни на кого, водя заострённой палочкой по карте.

– Тридцать семь убитых, – отчеканил Эномай. – Шестьдесят с ранами, из них двадцать тяжело. Врачи говорят, половина не выживет.

– Их потери?

– По самым скромным подсчётам – полторы тысячи убитых на поле. Столько же, если не больше, раненых, которых они бросили. Мы взяли в плен около четырёхсот. Остатки разбежались.

– Трофеи?

Бренн, отвечавший за склады, оживился:

– Оружия – больше, чем у нас есть людей! Доспехов – сотни комплектов. Щиты, пилумы, палатки, осадные машины, которые даже не развернули. Провианта – на три месяца вперёд, даже с учётом того, что сейчас жрут как не в себя. И золото, командир. Казна легионов. Не так много, но есть.

Спартак кивнул, делая на восковой табличке какие-то пометки.

– Пленных разделить. Италиков, рабов из провинций – предложить присоединиться. Откажутся – отпустить. Римских граждан, ветеранов – допросить и казнить. Публично. Перед всем лагерем.

Эномай вздрогнул:

– Казнить? Всех? Но они…

– Они – солдаты, пришедшие нас убить, – холодно перебил Спартак. – Они не сдались. Их бросили. И они ненавидят нас лютой ненавистью. Оставить их в живых – значит поселить в своём доме скорпионов. Это не жестокость. Это гигиена. – Он посмотрел на Эномая. – Твоя мягкость погубит нас быстрее любого легиона. Бренн, организуй казнь завтра на рассвете. Пусть каждый, кто думает предать нас или усомниться, увидит финал.

Бренн, для которого мир делился на «своих» и «врагов», кивнул без тени сомнения. Эномай потупился, но не стал спорить. Разумом он понимал правоту Спартака, но душа, мечтавшая ковать красоту, содрогалась.

– А что дальше, командир? – спросил Дазий. – Люди рвутся в бой. Говорят, надо идти на Рим.

Спартак усмехнулся – коротко, беззвучно.

– На Рим? С пятью тысячами бойцов против городских стен и четырёх легионов, охраняющих Лаций? Это самоубийство. Нет. Мы не идём на Рим. Рим придёт к нам. Уже идёт. – Он отложил палочку и посмотрел на них. – Вариний был клоуном. Теперь пришлют профессионала. Я чувствую его. Он уже в пути. Он не станет бросать легионы в лоб на наши склоны. Он попытается удушить. Взять измором. Окружить так, чтобы даже мышь не проскочила.

Он встал и подошёл к входу в палатку, откинул полог. Шум пира ворвался внутрь.

– Наслаждайтесь этим, – сказал он, глядя на празднующую толпу. – Потому что завтра начинается настоящая работа. Мы должны превратиться из банды победителей в армию, способную выжить в войне на уничтожение. И у нас есть, может быть, месяц. От силы два.

На следующий день лагерь проснулся с тяжёлым похмельем, но подъём был объявлен как обычно, на рассвете. Спартак выстроил всех на плацу. Рядом, на специально возведённых крестах, висели тела казнённых римских центурионов и ветеранов. Мрачное напоминание о цене ошибки.

– Вы победили! – крикнул Спартак, и его голос, хриплый от бессонницы, резал утренний воздух. – Вы разбили легионы! Но я скажу вам правду: вы победили потому, что они вас недооценили. Потому что они думали, что имеют дело со скотом. Больше такого не будет. Следующие, кто придёт, будут знать. Они будут бояться. И поэтому они будут вдесятеро опаснее. Они не полезут на рожон. Они обложат эту гору так, что птица не пролетит. Они отравят источники. Они будут ждать, пока голод и жажда сделают за них работу.

Он прошёлся перед строем, глядя в глаза своим солдатам.

– Значит, мы уйдем с этой горы. Но не как побеждённые. Мы уйдем как армия, выбирающая поле боя. Мы превратим всю Кампанию, всю Южную Италию в наш лагерь, в нашу крепость. Мы будем резать римские коммуникации, жечь виллы, освобождать рабов. Мы станем не гнойником на теле Италии, который можно выжечь.