Безродный - Шурик Сливкин

Он вышел из корпуса. Аллея, липы, серое небо. Сентябрьский воздух — холодный, с привкусом палой листвы и чего-то железного.

Один — не справлюсь. Это я уже понял. Вопрос — кого взять. Корнеев — знает больше, но молчит. Лера — умнее всех, но Ледовская: её лояльность — к роду, не ко мне. Лёха — верный, но слабый. Данила — сильный, но злится, и после вчерашнего спарринга видит во мне труса.

Все — неидеальные. Все — опасные.

Как и я для них.

Телефон в кармане вздрогнул. Одна короткая вибрация. SMS.

Кирилл остановился на аллее. Вытащил трубку. Экран — тусклый, зеленоватый.

Неизвестный номер. Тот самый.

Одна строка:

«Чернов-младший интересуется тобой. Это не его инициатива. Его послал отец.»

Кирилл перечитал. Медленно, по словам, как шифрограмму.

Артём стоял у додзё не потому, что сам захотел. Его прислали. Князь Чернов — глава Канцелярии — направил сына присмотреться к безродному стипендиату, которого опекает мастер ранга Гром.

Это не школьная вражда. Это — операция.

SMS мигнуло. Добавилась вторая строка — как будто отправитель дописал, подумав:

«У тебя меньше времени, чем ты думаешь. Поговорим. Крыша южного корпуса. Полночь.»

Кирилл смотрел на экран.

Ты снова зовёшь. Снова — ночью. Снова — один на один.

Это может быть ловушка. Аноним с Ядром Бури, который следит за мной с первого дня, знает про поджог, про Корнеева, про Чернова-младшего. Знает слишком много для постороннего. И теперь — приглашает на крышу.

Ловушка.

Но ловушки — единственный способ узнать, кто их ставит.

Он стёр SMS. Убрал телефон. Посмотрел на крышу южного корпуса — серый бетон, антенны, водосточные трубы. Пусто.

Через двенадцать часов — не будет.

Глава 6: Коготь

Крыша южного корпуса пахла дождём и ржавчиной.

Кирилл поднимался по пожарной лестнице — ржавые скобы, вмурованные в бетон, каждая вторая шатается, — и считал. Ступеньки. Этажи. Секунды до полуночи. Причины, по которым это плохая идея.

Причина первая: аноним с Ядром ранга Буря приглашает на крышу ночью. Это либо разговор, либо засада. Процент засады — выше.

Причина вторая: Корнеев поставил контур на моём этаже. Если я ухожу из комнаты ночью — он узнает. Контур зафиксирует пустое Ядро в 412-й.

Причина третья: я всё равно лезу.

Потому что аноним знает про фиолетовый. Знает про Корнеева. Знает про Чернова-младшего и его отца. Он — единственный источник информации, который я не могу получить изнутри Академии. И если он хочет встретиться — значит, ему есть что сказать.

Или есть что взять.

Перемахнул через парапет. Выпрямился.

Крыша — плоская, метров тридцать на двадцать. Вентиляционные короба гудели, как больные органы. Антенный блок — ощетинившийся прутьями — торчал из бетона, как скелет чего-то несбывшегося. Лужи от вечернего дождя блестели в рыжем свете далёких фонарей. Небо — низкое, облачное, без звёзд. Москва внизу — россыпь огней, гул Кольцевой, далёкий вой сирены.

Пусто.

Кирилл расширил «щуп» — осторожно, на двадцать метров. Здание под ногами: сонные Ядра курсантов за стенами, тлеющие угольки в темноте. На крыше — ничего. Ни следа. Ни энергетического отпечатка. Ни остаточного тепла от чужого Ядра.

Никого.

Он простоял пять минут. Ветер трепал полы мундира, забирался под воротник, холодил шею. Десять минут. Тишина — только гудение вентиляции и далёкий, почти неслышный скрежет — лист жести где-то на соседней крыше.

Не пришёл.

Или — пришёл и ушёл. До меня. Проверил, приду ли я. Засёк время. Оценил.

Я пришёл за одиннадцать минут до полуночи. Значит — нетерпеливый. Голодный до ответов. Предсказуемый.

Значит — он узнал обо мне ровно то, что хотел. А я — ничего.

Кирилл развернулся к лестнице.

И остановился.

На парапете — в том месте, где бетон чуть выщерблен, — тусклый блеск. Маленький, круглый, неправильный. Не дождевая капля, не осколок стекла. Что-то другое.

Он подошёл. Присел на корточки.

Монета.

Старая. Потемневшая от времени, с неровными краями, размером с двухрублёвую. Не лежала на парапете — была вплавлена в бетон, вдавлена в поверхность с такой силой, что серый камень вокруг неё оплавился и потемнел. Кирилл провёл пальцем по краю: монета утоплена на миллиметр, бетон вокруг — стеклянистый, как после точечного удара Ядром. Мощным. Прицельным.

Не положить и не снять. Не найти случайно — только если знаешь, где смотреть.

На аверсе — рельеф. Стёртый, но различимый. Птица с расправленными крыльями, хищная, стремительная — не орёл, не сокол. Кречет? Ястреб? В когтях — молния. Или трещина. Или — и Кирилл поймал себя на том, что пальцы задержались на рельефе дольше, чем нужно, — вена. Ветвящаяся линия, похожая на молнию, похожая на корень, похожая на трещину в камне.

Он не знал этот герб. Ни в одном каталоге родов — а он изучил все, какие нашёл, — этого символа не было. Стёрт из истории, как стёрты шестнадцать страниц из учебника, как стёрта книга Козырева, как стёрты двадцать три имени из списка живых.

Но Ядро знало.

Оно дрогнуло. Глубоко, в самом центре, там, где фиолетовый спал, свёрнутый в точку. Не выброс. Не вспышка. Резонанс — низкий, вибрирующий, как камертон, который отзывается на единственную верную ноту. Что-то внутри Кирилла — древнее сознания, древнее памяти, может быть, древнее обеих жизней — потянулось к этой монете, как корень тянется к воде.

Он отдёрнул руку.

Герб Громовых. Нигде не описан. Нигде не сохранился. Уничтожен вместе с родом — или спрятан так глубоко, что двадцать лет поисков ничего не дали.

А здесь — на крыше, в бетоне, под облачным небом — монета. Послание, которое поймёт только тот, чьё Ядро отзовётся на правильный герб.

Тест на кровь.

И я — прошёл.

Он выпрямился. Монета осталась в парапете — маленький круг тёмного металла в сером камне. Птица с молнией в когтях смотрела в небо.

Ты не пришёл. Но ты — был. Ты оставил знак, который не украдёшь, не сдвинешь, не уничтожишь без следа. Знак, который говорит: «Я — Громов. Я — здесь. И я — не стёрт.»

Кто бы ты ни был — ты знаешь мою кровь лучше, чем я сам.

Кирилл спустился с крыши. Вернулся в комнату 412. Лёг. Закрыл глаза. Ядро всё ещё гудело — тихо, на грани слышимости, как далёкий колокол.

Сон не шёл.

Монета горела в памяти. Птица. Молния. Когти.

Кто ты?

Утро пятого дня.

Кирилл открыл шкаф в раздевалке