Безродный - Шурик Сливкин

Осторожно, Кирилл. Ты привязываешься. А привязанность — рычаг. Кто-нибудь обязательно за него потянет. В прошлой жизни ты привязался к троим — и двое из них погибли.

Но третий — выжил. И именно он вытащил тебя из тьмы, когда ты уже не хотел вытаскиваться.

— Спасибо, — сказал Кирилл. Просто, без пафоса, без лишних слов. — Иди спать. Утром — как обычно. Ничего не было. Дверь — электропроводка.

— Электропроводка, — повторил Лёха. На его лице мелькнула тень улыбки — кривой, нервной, но настоящей. — Ага. Проводка. Бывает.

Он встал. Подобрал очки, водрузил на нос. У двери обернулся.

— Кирилл.

— М?

— Когда ты забрал огонь… Это было красиво. Реально. Как в кино, только — по-настоящему.

Он вышел. Дверь закрылась. Шаги через коридор — три шага, скрип двери 410-й, щелчок замка.

Кирилл сидел на стуле и смотрел на свои ладони. Краснота уходила — через десять минут не останется ничего. Как будто огня не было. Как будто всё приснилось.

Но Лёха не спал. И Лёха помнит.

Два свидетеля за три дня. Лера — в архиве, увидела фотографию, сложила лицо отца и моё. Лёха — в коридоре, увидел, как я забираю чужой огонь голыми руками.

Я теряю контроль. Не над Ядром — над ситуацией. Над маской, которую носил семнадцать лет.

В прошлой жизни я бы уже ушёл. Собрал вещи и исчез — новый город, новое имя, новая тень. Десять лет я скрывался от Ордена Пепла именно так: стало горячо — беги. Это был метод. Работал.

Но бежать некуда. Потому что здесь — ответы. В этих стенах, в этом шкафу, в этом каменном лице Корнеева — то, ради чего я прожил семнадцать лет в приюте, ел казённую кашу и притворялся пустым местом.

Кто убил мою семью. Почему. И — может быть — что с ними стало на самом деле.

Я никуда не уйду.

Он поднялся, открыл окно — впустить свежий воздух, выгнать гарь. Ночной ветер — холодный, с запахом мокрых листьев — ударил в лицо. Мусорные контейнеры внизу, фонарь, пустой двор.

Пустой.

Кирилл постоял у окна минуту, вглядываясь в темноту. Никого. Ни силуэта на крыше, ни чужого Ядра в радиусе.

Аноним молчит второй день. SMS «Завтра» — было позавчера. Завтра прошло. Я сходил в архив. Нашёл папку. Забрал фото. И — тишина.

Ты ждёшь чего-то. Следующего хода. Моего? Или чужого?

Он закрыл окно. Лёг. Закрыл глаза.

Сон пришёл тяжёлый, рваный, пропитанный запахом гари. Снился огонь — но не тот, маленький, ручной, с обгоревшей двери. Другой. Большой. Жадный. Тот, что пожирает дома.

Утро четвёртого дня в Академии началось с обгоревшего косяка.

При дневном свете повреждения смотрелись скверно: чёрная корка обугленного дерева, пузыри краски, оплавленный край пластиковой обшивки. Запах — стойкий, въевшийся в стены, в одежду, в волосы.

И записка. Приклеена к двери скотчем, стандартный бланк Академии, казённый шрифт:

«Инцидент зафиксирован (возгорание, корпус „Север", 4 этаж, комната 412, 23:20). Проводится расследование. Комендант Зуев.»

Расследование. Ещё одно внимание, ещё один рапорт, ещё один документ с моей фамилией. Именно то, что мне сейчас нужно — как рыбе зонтик.

Кирилл сорвал записку, сунул в карман. Осмотрел косяк: следы огня — чистые, без остаточного стихийного рисунка. Направленный выброс, точечный, без веерного рассеивания. Не случайность — работа. Для первокурсника — неплохая работа.

Огненная техника. Волковы. Но Данила? Нет — он прямолинейный, если бы хотел наказать, пришёл бы сам, сказал в лицо, вызвал на площадку. Это кто-то из его свиты. Решил выслужиться после того, как я отказался от спарринга — «наказать безродного за дерзость перед наследником».

Или — вариант похуже — кто-то, кто хочет стравить меня с Волковыми.

Столовая. Завтрак. Каша, хлеб, чай. Стол у стены, без таблички.

Лёха сидел напротив — и молчал. Впервые за четыре дня знакомства этот парень не произнёс ни слова дольше тридцати секунд. Ел, не поднимая глаз. Ложка — в кашу, в рот, в кашу, в рот. Механически, как автомат.

Между ними висело то, что случилось ночью. Невидимое, тяжёлое, как якорная цепь.

— Нормально? — спросил Кирилл.

— Ага. — Лёха ткнул ложкой. — Нормально. Просто… думал ночью.

— О чём?

— О том, что ты — страшный человек, Кирилл. Добрый, но страшный. — Он наконец поднял глаза. За стёклами очков — усталость и что-то новое: не страх, не восторг, а спокойное, взвешенное принятие. Так смотрят люди, которые приняли решение и перестали колебаться. — Это ведь ненормально — забирать чужой огонь?

— Лёх.

— Всё, молчу. Я помню. Ничего не было. Электропроводка.

Кирилл кивнул. Доел кашу. Встал, забрал поднос.

— Увидимся на лекции.

Он вышел из столовой, прошёл три шага по коридору — и в кармане завибрировал телефон. Не SMS — звонок. Внутренний номер Академии, четыре цифры.

— Безродный? — голос Корнеева. Сухой, без приветствия, без предисловий. Как выстрел. — Додзё номер три, нижний уровень корпуса «Центр». Через двадцать минут. Дополнительное занятие.

— У меня нет в расписании…

— Теперь есть.

Гудки.

Через четыре часа после поджога. Комендант зафиксировал инцидент, написал рапорт. Рапорт пошёл куратору — Корнееву. Куратор прочитал — и вызвал меня.

Разговор? Проверка? Допрос?

Одно не исключает другого. Никогда не исключало.

Додзё номер три располагался в подвале корпуса «Центр» — туда вела узкая лестница с бетонными стенами и тяжёлая дверь, обитая сталью. По периметру двери — рунный контур, но не сигнализация: защита. Изоляция энергии. Всё, что происходит внутри, — остаётся внутри. Стены не пропускают ни звук, ни вибрацию Ядра. Идеальное место для тренировок, которые не должен видеть никто.

Или для разговоров, которые не должен слышать никто.

Зал — небольшой, десять на десять. Деревянный пол, отполированный тысячами босых ног до матового блеска. Стены — голый камень, серый, шершавый, без рун, без украшений. Под потолком — четыре лампы в решётчатых плафонах, свет — тёплый, желтоватый. Окон нет. Зеркал нет. Только пол, камень и пространство.

Место без свидетелей.

Корнеев стоял в центре. Без мундира — тёмная водолазка, свободные штаны, босые ноги на дереве. Руки — вдоль тела, расслабленные. Ядро — ровное, как поверхность озера в штиль. Но Кирилл знал, что озёра обманчивы: под гладью — глубина, течения, камни на дне.

— Закрой дверь.

Кирилл закрыл. Рунный контур загудел — низкий, утробный звук, как колокол в тумане. Изоляция. Теперь что бы ни случилось — снаружи не узнают.

— Разуйся.

Ботинки — к стене. Босые ноги на