Безродный - Шурик Сливкин

— Камеру, — голос полковника затвердел. На полтона. Ровно на полтона, и этого хватило, чтобы в коробе стало холоднее — не от льда Леры, а от чего-то другого. — Скрытую. Направление — на шкаф. И поменяйте контур: «Дозор» — мусор. Поставьте «Вьюгу» с полной идентификацией Ядра. Я хочу знать не только когда войдут. Я хочу знать — чьё Ядро пересечёт порог.

— Есть, полковник.

Шаги — к выходу. Ботинки, ботинки, туфли. Мимо решётки — в метре от лица Кирилла. Он видел подошвы, носки, чуть выше — край тёмного пальто. Гражданского, не военного.

Штатский. Полковник — но не в форме. Канцелярия Особых Дел — они носят штатское, когда работают «в поле».

Дверь. Замок. Щелчок. Шаги вверх по лестнице — удаляются, глохнут, исчезают.

Тишина.

Кирилл отсчитал шестьдесят секунд. Сто двадцать. На сто восьмидесятой — выдохнул.

Рядом — Лера. В темноте — только дыхание, холод и еле заметный запах хвои. Она повернула голову. Её лицо — в десяти сантиметрах. Глаза — светлые, широко раскрытые, но не от страха. Кирилл знал этот взгляд: так смотрит человек, который только что сложил паззл и не уверен, нравится ли ему картинка.

— Рысин, — сказала она. Одними губами, без голоса, — Кирилл прочитал по движению. — Полковник Рысин. Канцелярия Особых Дел. Правая рука князя Чернова.

Кирилл кивнул.

— Если он приходит, то только, когда все серьезно.

Кивок.

— И он пришёл к шкафу 9. К личному делу Громова.

Кивок.

Лера смотрела на него — десять сантиметров, темнота, иней на стенках — и Кирилл видел, как за её глазами щёлкают последние детали. Фотография за его поясом. Лицо Егора Громова — скулы, челюсть, разрез глаз. И лицо Кирилла — скулы, челюсть, разрез глаз.

Одно и то же лицо. С разницей в двадцать три года.

Она поняла. Он видел момент, когда это произошло — не вспышка, не озарение, а тихий, точный щелчок, как замок, в который вставили правильный ключ.

Лера открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова.

— Ты — Громов.

Не вопрос. Не догадка. Не предположение, требующее подтверждения. Факт. Произнесённый шёпотом, в темноте вентиляционного короба, в десяти сантиметрах от его лица.

Кирилл не ответил.

Не кивнул. Не покачал головой. Не отвёл взгляд.

Просто смотрел на неё — и молчал.

И это молчание сказало больше, чем любое слово.

Глава 4: Два огня

Они выбирались молча.

Вентиляционный короб — узкий, пыльный, провонявший ржавчиной — тянулся метров двадцать, делал поворот направо, потом ещё один, и выходил в подвал хозяйственного корпуса. Кирилл полз за Лерой, упираясь локтями в жесть, и считал повороты. На третьем — свет: решётка, за ней — котельная, трубы, запах машинного масла.

Лера выбралась первой. Кирилл — следом. Встал, отряхнул мундир. Серая пыль на сером — почти незаметно. На бело-синем Леры — заметнее: полоса на рукаве, пятно на колене. Она стряхнула двумя движениями, точными, экономными, и снова стала идеальной. Как будто последних двадцати минут не было.

Кирилл вытащил фотографию из-за пояса. Мятая, тёплая. Лицо отца — улыбка — смотрело на него из другого времени.

Лера стояла в двух шагах. Ждала.

Она не повторила. Не спросила заново. Не надавила. Ледовские не повторяют: сказанное однажды висит в воздухе, пока собеседник не ответит. Хоть через минуту, хоть через год.

«Ты — Громов.»

Шесть букв. Одно тире. И тишина, в которую Кирилл должен вложить либо правду, либо ложь.

— То, что ты думаешь, — сказал он, — может быть опасным. Для тебя.

— Я не спрашивала о безопасности.

— А стоило бы.

Лера склонила голову. Два градуса вправо — её жест перед чем-то неудобным.

— Ты не подтвердил и не опроверг.

— Верно.

— Это — ответ?

— Это — всё, что я могу дать сейчас.

Тишина. Котельная гудела трубами. Где-то капала вода — мерно, тяжело, как метроном.

Лера кивнула. Коротко, по-деловому, будто они обсуждали расписание, а не вопрос, который мог стоить ей — и ему — всего.

— Когда сможешь дать больше — ты знаешь, где меня найти.

Развернулась. Ушла. Каблуки простучали по бетону котельной, потом — по лестнице, потом — тишина.

Кирилл стоял один. Фотография в руке. Трубы гудели.

Она не будет давить. Не сегодня. Но она будет помнить. Каждую секунду, каждое занятие, каждый разговор — она будет смотреть на меня и видеть скулы Егора Громова. И рано или поздно ей перестанет хватать молчания.

Сколько у меня времени?

Меньше, чем хотелось бы. Как всегда.

Он спрятал фотографию во внутренний карман мундира. Застегнул на пуговицу. Вышел из котельной. На часах — 13:40. До боевой практики — двадцать минут.

Боевая практика проходила на открытом полигоне за учебными корпусами. Не на том, где Кирилл разнёс манекен в первый вечер, — на другом, поменьше, с разметкой для спаррингов и трибунами на три ряда. Трибуны пустовали: практика — не шоу, зрителей не предполагалось.

Вёл занятие мастер Дронов — грузный мужик лет пятидесяти, бывший армейский инструктор, ранг Буря, земля. Лицо — плоское, скуластое, загорелое до цвета кирпича. Говорил мало, бил сильно, объяснял — ещё меньше.

— Пары, — сказал Дронов. — Разбейтесь. Базовый спарринг, первая ступень. Контакт — лёгкий. Ядро — не выше Искры. Кто превысит — десять кругов вокруг полигона. Вопросы? Нет вопросов. Начали.

Курсанты зашевелились, разбиваясь по парам. Привычная механика аристократической тусовки: великие рода — с великими, малые — с малыми. Волковы — между собой, Ледовские — между собой. Никто не хотел быть тем, кто встанет в пару с серым мундиром без герба.

Кирилл стоял у края площадки и ждал. Лёха Щёлков, единственный, кто мог бы встать с ним, попал в группу Игнатовой — теоретики не ходили на боевую практику.

Нечётное число. Кто-то останется без пары. И этот кто-то — угадайте.

— Безродный, — Дронов посмотрел на него. Без злости, без презрения — с тем равнодушием инструктора, для которого курсанты делятся на «умеет» и «не умеет», а фамилии — шум. — Ко мне. Будешь работать на манекене.

— Есть.

Кирилл шагнул к тренировочному манекену — деревянному столбу с подвижными рычагами-руками. Стандартная штука для отработки блоков и уклонений. Скучно, безопасно, незаметно. Именно то, что нужно.

Он начал работать — медленно, аккуратно, на уровне слабой Искры. Руки-рычаги качались, он уклонялся, блокировал, контратаковал — всё в четверть силы, всё подчёркнуто неуклюже.

Вот так. Ученик-троечник, который старается, но не вытягивает. Ничего интересного. Можно отвернуться.

Пары работали. Кирилл краем сознания сканировал площадку: Данила Волков — с парнем из своего рода, оба в