Безродный - Шурик Сливкин

Так они думали.

Данила стоял в дверях медблока. Просто стоял. Игорь Волков, его отец, ранг Столп, сидел в углу за стеклом, в комиссии, и смотрел на сына в дверях с лицом, по которому ничего нельзя было прочесть, и Данила смотрел на отца в ответ, и не отводил глаз, и это была их собственная, отдельная война, которая Кирилла не касалась.

Марго утром дала ему «оброк». Это было полчаса назад, в коридоре, из её рук. Горькое, с привкусом полыни — он узнал привкус, тело узнало, — и седьмой канал внутри сначала вспыхнул протестом, а потом онемел, отступил, сделался далёкой замёрзшей рукой. Кирилл сидел на кушетке и впервые за три месяца не чувствовал внутри голодного уголька. Было пусто и тихо. И страшно — потому что он отвык от этой тишины и не знал, держит ли его ещё хоть что-то.

Рысин стоял у прибора. Серый, спокойный, терпеливый.

— Руку, — сказал техник.

Кирилл положил руку на холодную пластину. Контур загудел — низко, на грани слуха. Он снимал картину. Писал на кристалл то, что видел.

То, что в него вложил ночью человек с сожжённой ладонью.

Экран над прибором ожил. Пополз график — шесть полос, шесть каналов. Земля, вода, огонь, воздух, свет, тьма — шесть, как у всех. Огненная полоса выше прочих: Пламя. Ровное, стабильное, скучное Пламя. Седьмой полосы не было. Фиолетового не было. Нулевой не было.

Рысин смотрел на экран долго.

— Переснять, — сказал он.

У Кирилла внутри всё оборвалось. Но техник уже перезапускал — спокойно, привычно, потому что для него это была рутина, — и контур снова загудел, и снова пополз график, и снова было шесть полос, и снова ровное Пламя, потому что прибор не врал, прибор писал ровно то, что в него заложили, дважды одно и то же, чисто.

— Стабильно, — сказал техник. — Пламя. Шесть каналов. Хроматический след в пределах нормы — остаточный, после токсического эпизода. Сходит. — Он глянул в бумагу. — Соответствует заключению целительской службы и… — палец прошёл по строчке, — и рапорту куратора, мастера Корнеева.

Совпало. Источник Лёхи и прибор сказали одно и то же. Кольцо замкнулось.

Рысин стоял ещё секунду. Серые глаза прошлись по Кириллу — по рубашке, по лицу, по сухим ладоням, — и в этом взгляде не было ни доверия, ни разоблачения. В нём было то, что хуже обоих: память. Рысин не поверил прибору. Рысин просто не нашёл, за что зацепиться. Пока.

— Удовлетворительно, — сказал он наконец. И отвернулся. — Закрывайте.

Он вышел, и двое серых вышли за ним, и метель в распахнутую дверь дохнула холодом и снегом, и Данила в дверях отступил на шаг, пропуская их, — не больше, ровно на шаг, как стена, которая решила, что эту воду можно пропустить.

Дверь закрылась.

И Кирилл, сидя на кушетке, почувствовал, как далеко внутри, в замёрзшей руке, что-то шевельнулось. Седьмой канал просыпался. «Оброк» сходил. У него было часа два с половиной, чтобы дойти до места, где можно остаться одному.

Он успел.

Корнеев нашёл его вечером, в той же подсобке у зала.

Метель улеглась. За окном синел ранний декабрьский вечер, и снег лежал ровно, нетронуто, и Академия была тиха, как бывает тихо после того, как очень долго ждали беды, а беда прошла стороной.

Фиолетовое уже отполыхало своё — Кирилл переждал возвращение седьмого канала здесь, один, кусая руку, и теперь сидел вымотанный, пустой, но целый. Маска на нём держалась. Запись в канцелярском кристалле говорила: Пламя, шесть каналов, удовлетворительно. Лёха уже передал своё. Лера уже разрезала приказ. Данила уже постоял стеной. Марго уже отравила и спасла его одним и тем же зельем.

Они выстояли. Все шестеро.

— Спасибо, — сказал Кирилл, когда Корнеев вошёл. Он смотрел на забинтованную теперь правую руку мастера. — За всё. За руку. За двадцать лет назад. За сегодня.

Корнеев сел напротив. Тяжело — он тоже вымотался, слоёное Ядро на пороге Столпа держать всю ночь чужой контур стоило ему не меньше, чем Кириллу — его седьмой.

— Не мне, — сказал мастер.

— А кому?

— Отцу своему, — сказал Корнеев. — Когда встретишь.

Кирилл замер.

Снаружи синело. В подсобке пахло пылью и металлом, и где-то капала вода с оттаявшей крыши.

— Мой отец мёртв, — сказал Кирилл. — Я читал список. «Хронику». Двадцать три имени. Громов Е.А. — последней строчкой. Я думал, там будет «убит». Там было «тело не обнаружено». — Он смотрел на Корнеева не отрываясь. — Вы знаете, что это значит. Я спрашивал вас тогда, в палате. Жив ли мой отец. Вы сказали: «Не знаю. Но знаю того, кто знает». Вы не назвали имя.

— Не назвал, — сказал Корнеев.

— Назовите.

И вот тогда Кирилл увидел то, чего не видел за все месяцы ни разу: мастер Корнеев, ранг высший Гром, человек, который не боялся ни Рысина, ни Северова, ни Канцелярии, ни машины, что вырезала целый род, — испугался.

Это было видно по тому, как он не отвёл глаз. Корнеев был из тех, кто, когда страшно, смотрит прямо. И сейчас он смотрел прямо, и в глазах у него стоял тот же холод, что стоял у Кирилла внутри, пока не сошёл «оброк», — холод человека, который сейчас произнесёт имя, и от этого имени уже не будет дороги назад.

— Завтра, — сказал Корнеев. — Не здесь. За стенами Академии. Тебя вывезут — тихо, я договорился, твоё имя нигде не прозвучит. Тебя отвезут к одному человеку. Единственному, кто точно знает, обнаружено тело твоего отца или нет. Потому что если оно не обнаружено двадцать лет — это либо потому, что искать перестали. Либо потому, что кто-то очень высоко приказал не находить.

— Кто он, — сказал Кирилл. Не вопрос. Требование.

Корнеев молчал секунду. Две.

А потом сказал — тихо, и от тихого этого слова в подсобке как будто стало холоднее, чем от всей метели за день:

— Император.