Безродный - Шурик Сливкин

Слой второй был — Марго.

— Контур Корнеева даёт ровную картину, — сказала она. — Но если в момент съёмки твоё фиолетовое полыхнёт слишком сильно — даже подменённый контур может сбиться, дать рябь, и они переснимут. Поэтому в субботу утром седьмой канал должен молчать. Не закрытый — погашенный. Снаружи.

— Ты можешь? — спросил Кирилл.

— Дед мог, — сказала Марго. Каштановые глаза с золотыми крапинками смотрели прямо. — Яков Козырев. Он изучал Нулевую полжизни и за это его убили. Но он успел записать. У меня его тетради. Есть состав — не лекарство, дед называл его «оброк». Он на несколько часов притупляет канал. Клеточно. Не лечит — глушит. Тело перестаёт чувствовать седьмой, как замёрзшую руку. — Она поморщилась. — Это больно и это вредно. Делать так часто нельзя — выжжешь канал совсем. Но один раз, на одно утро, на одно сканирование — выдержишь.

— Сколько он держит?

— Часа три. Потом отпустит, и отпустит резко. — Она посмотрела на него серьёзно. — Будь к этому времени один, Кирилл. Когда «оброк» сходит, фиолетовое возвращается всё разом, за все погашенные часы. Если ты будешь в этот момент при людях — будет хуже, чем на банкете.

Слой третий был — Лера.

— Бумага с императорской печатью — это сильно, — сказала она. — Но это предписание на спектр. Юридически — медицинская процедура с участием Канцелярии. А медицинская процедура над курсантом из рода, у которого есть глава, требует уведомления главы рода. — Она чуть улыбнулась, и улыбка была холодная, ледовская. — У тебя главы рода нет, Безродный. Но в предписании сказано «первокурсников» во множественном числе. Им, чтобы не выглядело, что охота на одного, нужны ещё. Им нужен список — несколько нестабильных, и ты среди них, чтобы спрятать тебя в толпе.

— И что? — спросил Данила.

— А то, что половина этого списка — дети родов, — сказала Лера. — И у их родов есть главы. И есть право требовать своего лекаря при процедуре, отсрочку, согласование. Мой отец — глава рода Ледовских. Один из тех, кто двадцать лет назад был на той стороне. — Она сказала это ровно, и только Кирилл знал, чего ей это стоит. — Он не любит Канцелярию. Никто из Четырёх Дорог не любит Канцелярию — она помнит, что они сделали, и держит их за это в кулаке. Отец будет рад вставить Рысину палку, ничем не рискуя. Я попрошу его поднять процедурный шум вокруг списка. Не ради тебя — ради приличий. Это разрежет приказ пополам и отодвинет всех, кроме тебя, на потом. Они останутся с одним тобой в субботу — и будут так рады, что не станут переснимать.

— Ты подставишь отца ради меня, — сказал Кирилл тихо.

— Я ничем его не подставлю, — сказала Лера. — Я дам ему повод сделать то, что он и так хочет. Это разные вещи. — Пауза. — Я давно научилась просить так, чтобы выглядело, будто это его идея. С отцом иначе нельзя.

Слой четвёртый был — Данила.

— А мне что? — спросил Волков. — Я бить не умею юридически. Я просто бить умею.

— Тебе — дверь, — сказал Кирилл.

— Дверь?

— В субботу будет суматоха. Корнеев подменит контур ночью, но утром прибор привезут, поставят, проверят пломбы. Между «привезли» и «включили» будет окно. Минут десять-пятнадцать. В эти минуты к прибору никого нельзя подпускать — ни техника Канцелярии, который вдруг решит сверить контур, ни лишних глаз. — Кирилл посмотрел на него. — Ты будешь стоять в дверях медблока. Не драться. Просто стоять. Ты сын Игоря Волкова, ранг почти Буря, и когда ты стоишь в дверях и смотришь, люди дважды думают, прежде чем тебя обойти. Тебе не нужно никого бить. Тебе нужно быть стеной, на которую не хочется лезть.

Данила подумал.

— Стеной я могу, — сказал он. И добавил, без улыбки: — Отец будет в субботу. Он в комиссии теперь, после турнира. Он там будет стоять и смотреть, как меня используют, чтобы прикрыть Безродного. — Он усмехнулся. — Знаешь, ради того, чтобы увидеть его лицо, я бы и без всякого плана пошёл.

Слой пятый был — Лёха.

— А я? — Лёха стоял в углу, тихий. После той ночи в комнате 410 он стал другим — не съёжившимся, а собранным, как будто страх, отпустив его изнутри, освободил место для чего-то твёрдого. — Мне-то что делать?

— Тебе — самое важное, — сказал Кирилл. — Ты расскажешь Черновым историю. Свою обычную, по своему каналу, как все три месяца. Только историю напишу я.

Он сказал, какую.

— Скажешь Артёму через своего человека: Безродный — обычное Пламя. Что выброс на банкете — побочка яда, «Слезы Полыни». Что целительница, Златова, разобралась: токсин ударил по каналам, дал ложную хроматику, фиолетовое — это не стихия, это след отравы, она уже сходит. Что Корнеев это подтвердил официально и что прибор в субботу покажет ровную Искру. — Кирилл смотрел на Лёху. — Понимаешь, что это даёт? Они получат от своего проверенного источника ту же картинку, которую покажет прибор. Совпадёт. Источник подтвердит прибор, прибор подтвердит источник. И никому в голову не придёт переснимать или копать — всё сходится.

Лёха медленно кивнул.

— А если Артём спросит, откуда я знаю про Корнеева?

— Скажешь правду, — сказал Кирилл. — Что подслушал. Ты ведь всегда подслушивал. Тебя за этим и держали. — Он помолчал. — Самая надёжная ложь, Лёх, — это правда, поданная не вовремя.

И Лёха, который три месяца был ушами Черновых, впервые улыбнулся той улыбке, которой улыбается человек, понявший, что наконец-то он на правильной стороне стены.

Суббота пришла с метелью.

Снег валил с ночи, и к утру Академию завалило по пояс, и небо было низкое, белое, без солнца. В медблоке топили, и от батарей шёл сухой жар, и пахло спиртом и казённым железом.

Прибор привезли в чёрном ящике под двумя печатями. Поставили на стол. Сверили пломбы — Кирилл, сидя на кушетке в одной рубашке, видел, как канцелярский техник пробежал по ним пальцами и кивнул: всё цело. Печати были целы. Никто не знал, что начинка под целыми печатями сменилась ночью, и что человек, который её менял, стоял сейчас у стены с рукой в кармане и сухим, ничего не выражающим лицом.

Список, как и сказала Лера, к субботе разошёлся. Глава рода Ледовских поднял шум о процедуре, и за ним — ещё два рода, и Канцелярия, не желая ссориться сразу с тремя главами накануне зимней сессии, отложила всех, кроме одного. Остался Безродный. Сирота. Тот, за кого