Безродный - Шурик Сливкин

коридор не опустел. Стоял и держал лицо ровным — потому что если бы он сейчас дал лицу сделать то, что хотело Ядро, фиолетовое полезло бы прямо здесь, при всех, второй раз за неделю, и тогда уже никакой Корнеев не помог бы.

Он дышал. Считал. Гасил.

«Зерно не врёт, — звучал в голове голос Мастера Ро, сухой, как песок. — Птица спела чужую песню. Ты знаешь, с какой ветки».

В прошлой жизни Рэн на этом месте уже бы всё решил. Рэн знал, что делают с предателем. Рэн сам стал тем, в чью спину вошёл клинок, — и потому знал цену доверию и цену предательства до последней капли. Рэн пошёл бы к Лёхе ночью, и Лёхе не дожить бы до утра, и это было бы быстро, чисто и правильно по всем законам того мира.

Но Кирилл стоял в пустом коридоре имперской Академии, семнадцати лет от роду, и думал не о том, как убить.

Он думал о том, что не понимает.

Потому что зерно не врёт — но и не объясняет. Канарейка показывает, кто. Она не показывает почему. А почему — это был не пустяк. Лёха не был похож на человека Черновых. Лёха был похож на испуганного парня из малого рода, который таскает хлеб и боится собственной тени. И если уж этот парень оказался кротом — значит, кто-то знал, где у него болит. А у кого болит — у того есть рычаг. А у кого есть рычаг — того можно сломать в обе стороны.

Рэн убил бы предателя.

Кириллу предатель был нужен живым.

Он повернулся и пошёл к корпусу. Медленно. Считая шаги, считая вдохи, складывая внутри не приговор — план.

Сегодня ночью он постучит в комнату 410. Тихо. Три раза, ровно. Так, как стучат, когда знают, что откроют.

И поговорит с Лёхой.

Глава 27: Допрос

Он постучал в начале второго ночи.

Три раза, ровно, спокойно. Так, как стучал Никита. Так, как стучат, когда знают, что откроют, и которым всё равно, откроют или нет.

За дверью завозились. Чайник там не грелся — поздно, — но Кирилл слышал, что Лёха не спит. Кровать в комнате 410 скрипела всю ночь, через стену, последние три дня. Сосед не спал так же, как не спал Кирилл, — только по другой причине.

Дверь приоткрылась. В щель глянул один глаз — мутный, испуганный, с краснотой по ободку.

— Кирилл? — шёпотом. — Ты чего ночью…

— Поговорить, — сказал Кирилл. И вошёл, не дожидаясь, — так же, как входил Никита.

Комната 410 была зеркалом его собственной, только грязнее и теснее. Та же трещина на потолке — у Лёхи она шла не молнией, а кривым ручьём. Тот же казённый стол, та же продавленная кровать. На столе — сломанный чайник, размотанная изолента, кусок хлеба в развёрнутой салфетке. Кирилл посмотрел на хлеб и отвёл взгляд. Не время.

— Что-то случилось? — Лёха топтался у кровати, тёр руки о штаны. — Опять Канцелярия? Я слышал, они в южный корпус ходили, прикинь. Нашли там кого? Никиту твоего не…

— Сядь, Лёх.

Лёха сел. На край кровати, сгорбившись, как всегда.

Кирилл остался стоять. Он смотрел на соседа долго, молча, и видел, как тот мнётся под взглядом, как ёрзает, как тянет руки то к коленям, то к лицу, и не знает, куда их деть. Виноватые руки. Руки человека, который ждёт, когда заметят.

— В южном корпусе никого не было, — сказал Кирилл тихо. — В комнате семь. Пусто. Никита там никогда не прятался.

— Ну… хорошо же? — Лёха попытался улыбнуться. — Значит, не нашли. Значит…

— Лёх. — Кирилл сел напротив, на стул, локти на колени, лицо вровень с его лицом. — Я никому больше не говорил про южный корпус. Только тебе. Леру я отправил думать, что бегу в пятницу через котельную. Данилу — что Корнеев пишет рапорт Императору. Марго — что у меня артефакт, который глушит сканер. А тебе — что Никита в седьмой комнате. Четыре разные неправды. Четыре. Каждому своя.

Лицо у Лёхи менялось медленно. Сначала непонимание. Потом — как будто кто-то стирал с него кровь, изнутри, слой за слоем, пока не осталось бумажно-белое.

— И в южный корпус, — закончил Кирилл, — пошла Канцелярия. Сегодня. При всех. Искать Никиту в седьмой комнате.

Тишина.

Чайник не искрил. Хлеб лежал на салфетке. За окном шёл снег — мелкий, сухой, декабрьский.

— Кирилл, — сказал Лёха. Голос дрогнул и поехал. — Кирилл, я…

— Не ври, — сказал Кирилл. Без злости. Очень устало. — Пожалуйста. Хоть сейчас не ври. Я три дня не сплю. Просто скажи.

И Лёха сломался.

Он не закричал, не вскочил, не бросился ни в ноги, ни в драку. Он просто согнулся ещё ниже, обхватил голову руками, и плечи у него затряслись — мелко, по-детски, без слёз сначала, а потом со слезами, которые он размазывал кулаком зло, будто они были его виной, ещё одной, поверх всех.

— Я не хотел, — выговорил он. — Кирилл, клянусь, я не хотел. Ты думаешь, я… ты думаешь, я с самого начала? Нет. Я правда. Я правда хлеб тебе таскал просто так. Ты был… ты единственный, кто со мной по-человечески. Все остальные — мебель, мебель, сосед Безродного. А ты — нет.

— Кто тебя взял, — сказал Кирилл. Не вопрос.

— Черновы. — Лёха сказал это имя, и его передёрнуло. — Род Щёлковых… мы должны. Давно. Мой дед когда-то взял у Черновых, и не отдал, и с тех пор мы… мы у них в кармане. Они нам ничего, годами ничего, а потом приходят и говорят: вот, пришло время отдать. Маленькое. Пустяк. — Он поднял мокрое лицо. — Ко мне подошёл человек Артёма. В сентябре ещё, в самом начале. Сказал: ничего особенного. Просто живи рядом с Безродным и рассказывай, как он. Что умеет, с кем дружит, чего боится. И всё. И долг прощён. Кусочек долга.

— И ты рассказывал.

— Рассказывал. — Лёха зажмурился. — Что Ядро у тебя нестабильное. Что ты сдружился с Волковым. Что Корнеев тебя прикрывает — это они и так знали, но я подтвердил. Мелочи, Кирилл. Я клянусь — мелочи. Имена, кто к тебе ходит, кто куда. — Он сглотнул. — Я никогда… слышишь, никогда не сказал про фиолетовое. Про Нулевую. Про то, кто ты. Я ведь знал, я не дурак, я давно понял, что ты не Пламя, что с тобой что-то такое, что если рассказать — тебя не отчислят, тебя в землю закопают. Я не мог. Это бы тебя убило. Я мелочи давал. Самые… самые безопасные.