Безродный - Шурик Сливкин

— Зачем, Лёх. — Кирилл смотрел на него. — Долг — долгом. Но ты три месяца. Зачем так долго?

— Димка, — сказал Лёха.

И заплакал уже не зло — тихо, безнадёжно.

— Двоюродный мой. Четырнадцать ему. Я тебе про него рассказывал, помнишь, я всё про него… — Он шмыгнул. — Человек Артёма мне в октябре фотографию показал. Димка. Из школы выходит. Просто фотография. Ничего не сказал. Просто показал и убрал. И я понял. — Он посмотрел на Кирилла, и в глазах у него было то самое, загнанное. — Ты сирота, Кирилл. У тебя никого. Тебя нечем взять — поэтому ты такой… свободный, что ли. А у меня семья. Мать. Димка. Род, который если что — раздавят и фамилии не останется. Меня есть чем взять. И они это знают. Рычаг. Я — рычаг, на котором висит вся моя родня.

Кирилл молчал.

Он сидел и слушал, и внутри у него происходило странное. Он ждал, что будет злость. Готовился к злости — к той, рэновской, холодной, которая просто решает вопрос. А вместо злости поднималось что-то другое. Тяжёлое и почти знакомое.

Потому что он сам всю прошлую жизнь искал того, у кого есть рычаг. Мастер Ро учил: у каждого есть кость, на которую жмут. Найди кость — и человек твой. Рэн находил. Рэн жал. Рэн был очень хорош в этом — пока однажды кто-то не нашёл кость самого Рэна и не вошёл клинком в спину человеку, который думал, что у него костей не осталось.

У Рэна была кость. Доверие. Единственный друг.

У Лёхи была кость. Димка. Четырнадцать лет, выходит из школы.

Они с Лёхой были одинаковые. Просто Лёху взяли первым.

— Перестань реветь, — сказал Кирилл. — Слушай.

Лёха поднял голову.

— Я мог бы тебя сдать, — сказал Кирилл. — Никите. Леру попросить — она бы через отца устроила, и Щёлковых не стало бы тихо, без шума. Мог бы и сам. — Он сказал это ровно, и от ровности этой Лёха побледнел ещё сильнее, потому что вдруг услышал, что это не угроза, а просто список того, что было возможно. — Но мне это невыгодно.

— Невыгодно? — переспросил Лёха.

— Ты лучшее, что у меня есть, — сказал Кирилл. — Только ты пока этого не понял, и Черновы не поняли. У меня внутри Академии есть свой канал к Артёму Чернову. Канал, которому Артём верит. Три месяца верит. — Он чуть наклонился. — Зачем мне его рвать? Я его разверну.

Лёха смотрел, не понимая.

— Ты будешь рассказывать дальше, — сказал Кирилл. — Всё так же. Только теперь ты будешь рассказывать то, что скажу я. Они будут думать, что у них глаз внутри. А глаз будет мой. Они будут строить планы на той картинке, которую я тебе нарисую. И каждый их шаг я буду знать заранее, потому что я сам его и подсказал.

— А если они поймут?

— Не поймут. Если ты будешь делать, как я скажу. Иногда — правду, мелкую, проверяемую, чтобы держать доверие. Иногда — то, что мне нужно. — Кирилл помолчал. — А твою семью я закрою.

— Как? — Лёха усмехнулся, горько, сквозь слёзы. — Как ты закроешь, Кирилл? Чем? Ты сам на ниточке висишь. Тебя через неделю вскроют. Ты ранг свой и тот прячешь — ходишь, прибедняешься, Искра-Искра. Безродный. Чем ты Черновых напугаешь? У тебя ничего нет.

И тогда Кирилл снял маску.

Он не двинулся. Не встал, не поднял руку, не сделал ничего, что делают, когда бьют. Он просто перестал держать.

Три месяца — каждую секунду, на каждом занятии, во сне и наяву — он держал Ядро прикрученным до тлеющего уголька. Прятал. Гасил. Сжимал в кулак то, что внутри хотело развернуться. Это была работа без отдыха, тяжелее любой тренировки, и он так привык к ней, что забыл, какой он на самом деле.

Сейчас он отпустил.

Ядро раскрылось не как огонь — как давление. Воздух в комнате 410 загустел и придавил. Хлеб на столе шевельнулся. Сломанный чайник вдруг затрещал, заискрил — и искры погасли, втянулись, словно их кто-то выпил, потому что седьмой канал Громовых не давал — он брал, он поглощал, он был Нулевой стихией, той, которой нет в таблицах, той, за которую вырезали целый род. По стенам комнаты прошла тень фиолетового — не свет, а отсутствие света, прожилки пустоты, расходящиеся от того места, где сидел Кирилл, как трещины по льду. Температура упала. Лампа под потолком мигнула и затухла наполовину, будто кто-то отнял у неё часть тока.

Лёха сполз с кровати на пол.

Не от удара — ударов не было. От того, что тело само поняло раньше разума: рядом сидит не первокурсник. Рядом сидит то, что давит на Ядро так, как давит глава большого рода. Так, как давит Столп. Лёха хватал ртом воздух, прижатый к полу собственным страхом, и смотрел на Кирилла снизу вверх, и в глазах у него был ужас — чистый, животный.

Кирилл смотрел на него сверху. Фиолетовое тлело по его скуле тонкой жилкой.

— Я не безродный, Лёх, — сказал он. Тихо. В густом, придавленном воздухе тихое слышалось как удар. — И не беспомощный. Я очень хорошо притворяюсь и тем, и другим. Три месяца. Ты жил со мной за стеной и не знал.

Он отпустил ещё на секунду — чтобы дошло до конца, — и убрал.

Давление схлынуло. Воздух вернулся. Лампа разгорелась. Чайник, опомнившись, искрил по новой. Фиолетовое на скуле потухло, и Кирилл снова стал тем, кого знала Академия, — худым первокурсником с сухими ладонями и скучным лицом.

Лёха сидел на полу и не вставал.

— Кто ты, — выдавил он.

— Тот, кого им нельзя трогать, — сказал Кирилл. — И кого они уже трогают. Поэтому слушай меня очень внимательно. Я не прошу тебя предать Черновых. Я знаю, что такое рычаг, я не дурак. Я прошу тебя выбрать, кому ты будешь врать. Им — или мне. Потому что врать придётся в любом случае, ты в этой игре уже три месяца. Вопрос только, кто будет писать тебе слова.

Лёха смотрел на него с пола. И в ужасе, который ещё не сошёл с его лица, проступило что-то ещё. Кирилл узнал это, потому что видел такое на дне собственных глаз, когда впервые проснулся в этом теле без огненного сна.

Надежда.

Страшная, неудобная, ни на чём не основанная надежда, что, может быть, не всё ещё кончено. Что, может быть, рычаг, на котором он висел три месяца, теперь держит не Чернов, а кто-то другой. Кто-то,