Безродный - Шурик Сливкин

— Один, — сказала она. Не вопрос.

— Один, — подтвердил Кирилл.

Он сделал это на следующий день. По одному. Так, чтобы каждый разговор выглядел случайным, чтобы ни один из четверых не мог потом сказать «а мне он говорил то же самое».

Это была самая трудная ложь в его жизни. Не потому, что трудно соврать. Соврать легко — Рэн умел врать так, что верили боги. Трудно было врать им. Тем, кому он вчера сказал правду. Смотреть в глаза Даниле и говорить неправду — после того, как впервые за две жизни сказал кому-то «доверяю».

Но другого способа не было. Капкан ставят не на того, кого любишь. Капкан ставят на того, кто пройдёт.

Леру он поймал в коридоре у библиотеки. Сказал тихо, будто доверяя самое страшное: что больше не выдержит, что готовит уход, что в пятницу ночью уйдёт из Академии через служебный выход у котельной — Корнеев обещал прикрыть, машина будет ждать. «Никому, — сказал он. — Даже Марго. Если я останусь — меня вскроют. Я лучше сбегу».

Лера долго смотрела на него. «Ты не сбежишь, — сказала она наконец. — Ты не из тех, кто бегает». И ушла. И он не понял, поверила она или раскусила, — а это было правильно, так и должно быть, канарейка не должна знать, что она канарейка.

Данилу он зацепил в зале, между подходами. Между делом, отдуваясь после спарринга, обронил: будто слышал от Корнеева — тот готовит рапорт. Наверх. В самый верх. «На имя Императора, представляешь? Про какого-то первокурсника. Видимо, про меня». Данила хмыкнул: «Корнеев и Император? Да брось. Корнеев бы скорее язык себе откусил». «Может, и брось», — согласился Кирилл и сменил тему.

Марго он сказал в медблоке, когда она меняла ему повязку на руке, которую он сжёг ещё на банкете, гася фиолетовое голыми ладонями. Сказал почти весело, как делятся хорошей новостью: что у него есть штука. Артефакт. Старый, из тех, что глушат сканирование Ядра. «Если дойдёт до принудительного — я не боюсь. Прибор покажет ровную Искру и ничего больше». Марго подняла на него глаза — золотые крапинки в каштановом — и сказала: «Покажешь?» «Потом», — ответил он. И снова — не понял, поверила или нет.

А Лёхе он сказал вечером. У них в комнате. Лёха грел воду в своём сломанном чайнике — том самом, который искрил и плевался, и который Лёха каждый раз чинил изолентой и заговорами. Кирилл сел на кровать, посмотрел на сгорбленную спину соседа и сказал — тихо, доверительно, как другу, которому веришь больше всех:

— Лёх. Никита. Брат который. Он не уехал. Он прячется тут, в Академии.

Лёха обернулся.

— В южном корпусе, — сказал Кирилл. — Старое крыло, которое на ремонте. Комната семь. Он там сидит уже три дня. Я ему еду таскаю. — Пауза. — Никому, ладно? Если Канцелярия узнает, что он на территории, — нам обоим конец.

Лёха кивнул. Быстро, мелко.

— Никому, — сказал он. — Ты чего, Кирилл. Я могила.

И отвернулся к чайнику. И чайник искрил, и плевался, и заговор не помогал.

Четыре куска неправды. Четыре зерна. Четыре разных, неповторимых, таких, какие мог узнать только один человек.

Теперь оставалось ждать, какое зерно прорастёт на той стороне.

Ро говорил: жди три дня. Птица не поёт сразу. Зерно сначала несут, потом сеют, потом ждут всходов. Если канарейка запела на первый день — это не канарейка, это ловушка на тебя. Жди три.

Кирилл ждал три.

Это были долгие дни. Он ходил на занятия, держал маску ровной Искры — ладони сухие, лицо скучное, Ядро прикручено до тлеющего уголька. Корнеев поглядывал на него с тревогой и держал свой контур: четыре человека, которым позволено приближаться, остальных — заворачивать. Комендант пытался войти дважды и дважды натыкался на сухое корнеевское «нельзя». Белозёрский передал через старосту, что «администрация ждёт от Безродного объяснительную», — Кирилл написал три строчки ни о чём.

Данила таскался за ним хвостом, делая вид, что просто рядом. Лера приходила в библиотеку в те же часы, что и он, садилась через два стола и читала, не глядя. Марго меняла повязку каждое утро. Лёха грел чайник, таскал хлеб в салфетке и трещал про Димку, про погоду, про то, что в столовой опять перловка.

И каждый из них, садясь напротив, смотря в глаза, протягивая хлеб, — каждый мог быть тем самым.

Кирилл смотрел на них и ненавидел Никиту за то, что тот пришёл. И понимал, что Никита пришёл не зря.

На третий день, под вечер, всё стало ясно.

Он узнал не от Никиты. Он узнал по Академии — потому что Академия загудела сама.

Канцелярия вошла в южный корпус.

Не тихо. Не ночью. Среди бела дня, на глазах у половины курса, который тащился с занятий мимо. Шесть человек в сером, и впереди — не Рысин, Рысин был бы слишком жирно, — но его люди, узнаваемые по той особой пустоте в движениях, какая бывает у тех, кто работает с тенью. Они вошли в старое крыло, в то, что на ремонте, поднялись на второй этаж и встали у двери.

Комната семь.

Кирилл стоял в толпе зевак и смотрел, как они выбивают замок. Как входят. Как поднимают пыль, светят фонарями в углы, простукивают стены.

Пусто.

Конечно, пусто. Там никогда никого не было. Никита не прятался в южном корпусе. Никита приходил через окно комнаты 412 и уходил в ночь, и где он спал, не знал никто, может, и сам Никита не знал. Комната семь в южном корпусе была не убежищем. Она была зерном. Куском неправды, который Кирилл вложил в одни-единственные руки.

Он смотрел, как серые выходят ни с чем. Как переглядываются. Как один говорит что-то в воротник, докладывает, и на том конце, наверное, недовольны, потому что лицо у докладчика делается кислым.

И где-то в животе у Кирилла стало холодно и пусто, холоднее и пустее, чем в любой ледяной комнате, через которую его прогоняли.

Потому что в южном корпусе, комната семь, не прятался никто.

И знал об этом только один человек.

Тот, кто грел воду в сломанном чайнике. Тот, кто таскал хлеб в салфетке. Тот, кто сидел в комнате 410, за стеной, и был его первым и единственным другом в этой жизни — с самого первого дня, со шкафа номер девять.

Лёха.

Кирилл не пошёл сразу к нему.

Он стоял в толпе, пока серые не ушли, пока зеваки не разбрелись, пока