Безродный - Шурик Сливкин

— Димка, — сказал Лёха. — Если они поймут — Димка первый.

— Они не поймут, — сказал Кирилл. — Я тебе обещаю не словами. Ты только что видел чем.

Лёха кивнул. Медленно. Поднялся с пола, держась за кровать, ноги не держали.

— Что мне им рассказать? — спросил он. И это «что мне рассказать» было уже другим человеком сказано — не кротом Черновых, а чьими-то ушами. Кирилловыми.

— Пока ничего, — сказал Кирилл. — Жди. Скоро придёт Рысин с приказом. И вот тогда у меня будет для тебя очень хорошая история, которую ты им расскажешь.

Он встал, подошёл к двери. Остановился. Посмотрел на хлеб на столе — на тот самый, в салфетке.

— Хлеб ты правда просто так таскал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Правда, — сказал Лёха за спиной. Сипло. — Это — правда. Богом клянусь, Кирилл. Хлеб — без всякого. Просто ты тощий.

Кирилл постоял ещё секунду.

— Ладно, — сказал он. И вышел в коридор, в холод, к себе, в комнату 412, где над кроватью шла по потолку трещина-молния, а за окном падал декабрьский снег, и где можно было наконец-то, впервые за три ночи, лечь и не считать, кто из своих — чужой.

Теперь он знал. И теперь чужой был — его.

Глава 28: Корона и кость

Рысин пришёл в четверг.

Не один. За его спиной, в коридоре медблока, стояли двое в сером, и от них тянуло той же пустотой, что и от него самого, — теневые, выученные гасить чужие техники прежде, чем их успеют поднять. Сам Рысин был, как всегда, в гражданском: серое пальто, серые глаза, лицо без возраста. Полковник Канцелярии, ранг Буря, человек, который двадцать лет умел делать так, чтобы люди исчезали тихо.

Он положил на стол перед директором Северовым бумагу с печатью.

— Предписание, — сказал Рысин. — По линии Канцелярии. Принудительное диагностическое сканирование первокурсников с признаками нестабильного Ядра. Полный спектр. Всех каналов. — Пауза. — Начиная с курсанта Безродного.

Северов взял бумагу одной рукой — другой у него не было, правый рукав кителя был пуст и подколот, — прочёл, не торопясь. Шрам у левого виска не дрогнул.

— У меня в Академии, полковник, диагностику назначаю я, — сказал директор. Ранг Гром в его голосе слышался, даже когда он говорил тихо. — Или медицинская служба.

— У вас в Академии, генерал-лейтенант, — ответил Рысин ровно, — случай, который вышел за стены Академии. На банкете при двух сотнях свидетелей курсант выдал хроматический выброс, не соответствующий заявленной стихии. Это уже не ваша диагностика. Это интересы Канцелярии. — Он положил рядом вторую бумагу. — Согласовано. Печать выше вашей.

Северов посмотрел на вторую бумагу. И Кирилл, стоявший у стены под взглядом двух серых, увидел то, чего раньше не видел никогда: директор, ранг Гром, генерал, человек, перед которым тушевались мастера, — на секунду опустил глаза.

Печать была императорская.

Это случилось бы в субботу. Утром. Им оставалось чуть меньше двух суток.

Кирилл собрал своих в ту же ночь — но не в комнате 412, нет, он больше не повторял ошибок, — в подсобке у тренировочного зала, куда вёл только Корнеев и куда Корнеев замкнул на свой контур всё, что могло слышать. Их было шестеро теперь. Пятеро его — Данила, Лера, Марго, Лёха, — и сам Корнеев, мастер, ранг высший Гром на самом пороге Столпа, ветер и слоёное Ядро, человек, который двадцать лет назад вынес из огня младенца и до сих пор не знал, правильно ли сделал.

— Сканер, — сказал Корнеев, — это артефакт. Канцелярский, новой модели. Он не «видит» Ядро глазами оператора. Он снимает картину каналов и пишет её на кристалл. Картину потом читают там. — Он посмотрел на Кирилла. — Если прибор снимет твой седьмой канал — фиолетовое, Нулевую, — её увидят все, кому надо. И тогда уже не отчисление. Тогда машина, которая двадцать лет назад вырезала твой род, поедет снова.

— Значит, прибор не должен снять, — сказала Лера.

— Прибор снимет то, что есть, — сказал Корнеев. — Если в момент съёмки седьмой канал будет открыт — снимет седьмой. Если закрыт — снимет шесть. Но твой седьмой, Кирилл, не закрывается до конца. Ты не умеешь. Никто из вашего рода толком не умел — он живёт сам по себе, он голодный. Под сканером, под чужим давлением, он раскроется. Обязательно.

Кирилл это знал. Три месяца он держал уголёк прикрученным — и всё равно тот рвался наружу при каждом толчке.

— Тогда не один способ, — сказал Кирилл. — Слоями. Как вы меня учили драться, мастер. Не одна защита — пять. Чтобы, если пробьют одну, держала следующая.

Корнеев посмотрел на него. И впервые за всё время в сухом, как кора, лице мастера проступило что-то похожее на гордость.

— Говори, — сказал он.

И Кирилл разложил план. Слой за слоем.

Слой первый был — Корнеев.

— Сам прибор, — сказал мастер. — Канцелярский сканер хранится у них, его привозят запечатанным и при свидетелях ставят на стол. Подменить корпус нельзя — печати. Но внутри стоит читающий кристалл и контур, который пишет на него картину. Контур я знаю. Я двадцать лет в этой Академии, я видел, как эти приборы чинят. — Он помолчал. — Я могу за ночь до съёмки заменить внутренний контур на свой. Снаружи прибор останется тем же — те же печати, те же пломбы. Но писать он будет не то, что видит, а то, что я в него заложу. Ровную Искру. Чистое Пламя. Шесть каналов, никакой семёрки.

— Это вскроется, — сказала Лера. — Не сейчас — потом. Они сверят с прежними записями.

— Вскроется, — согласился Корнеев. — Поэтому это не единственный слой. Это первый. Он даёт нам субботу. Дальше — ваша забота, чтобы за субботой было что-то ещё.

Он не сказал главного. Кирилл узнал главное только в пятницу ночью, когда зашёл в подсобку без стука и увидел, как Корнеев меняет контур, — голыми руками, в раскрытом приборе, где канцелярский предохранитель бил по пальцам разрядом всякий раз, как касаешься не того. Мастер мог бы погасить разряд техникой. Но техника оставила бы след — ветер в замкнутом приборе читался бы потом как чужое вмешательство. Поэтому Корнеев работал руками. Голой кожей. И к утру правая ладонь у него была сожжена до мяса, тёмная, в лопнувших волдырях, и он прятал её в карман и говорил, что это пустяк, кора нарастёт.

Кирилл смотрел на эту руку и думал, что двадцать лет назад эта же рука