Безродный - Шурик Сливкин

— Или, — тихо сказала Лера, — кто-то, кого Егор боялся меньше.

Корнеев посмотрел на неё.

— Что ты имеешь в виду, девочка?

— Я имею в виду, — Лера говорила осторожно, как говорят с заряженным оружием, — что человек прячет вторую семью не от друзей. От друзей прячут любовницу, стыд, ошибку. Вторую семью с ребёнком прячут от врагов. И прячут так, чтобы один не знал о другом. Чтобы, если придут за одним, второй уцелел. — Она посмотрела на Кирилла, спящего. На фиолетовые тени под его кожей. — Двоих детей. По отдельности. Разными людьми. В разные места. Это не паника, мастер Корнеев. Это план. Холодный, продуманный план человека, который знал, что за ним придут. И готовился к этому заранее.

Тишина в палате. Капельница капала.

— План на что? — спросил Данила от двери. Хрипло, не выспавшийся.

Никто не ответил сразу.

Потом Корнеев — тихо, глядя на спящего Кирилла, на последнего сына Анны, на брата неизвестного второго мальчика, которого вывез неизвестный человек:

— На возвращение. — Он встал. Стержень вернулся в спину — медленно, через усилие. — Егор знал, что Громовых уничтожат. И спрятал не наследников. Спрятал — оружие. Двоих. По отдельности. Чтобы однажды они выросли, нашли друг друга — и вернулись. — Он подошёл к кровати. Посмотрел на лицо мальчика, которое держал на руках двадцать лет назад. — Ты не сирота, Кирилл Громов. Ты — отложенный ход. И твой отец сделал тебя задолго до того, как ты родился.

Кирилл спал.

И на четвёртое утро — открыл глаза.

Глава 24: Пробуждение

Потолок был белый.

Не серый бетон комнаты 412 с трещиной-молнией. Белый, стерильный, без единой щели. Кирилл смотрел на него несколько секунд, прежде чем понял, где он, и ещё несколько — прежде чем вспомнил почему.

Балкон. Звёзды. Лера, говорящая о стеклянных руках мёртвой матери. Хлеб. Жар. Фиолетовый — наружу, при всех.

Он сел рывком. Тело отозвалось болью — глухой, во всех каналах сразу, будто его выжали и плохо отжали обратно. Капельница дёрнулась в руке. Голова поплыла.

— Лежи. — Марго. Тут же, рядом, ладонь на грудь, мягко, но непреклонно. — Трое суток без сознания. Сядешь резко — упадёшь. Лежи.

Кирилл не лёг. Но и не встал. Сидел, держась за край кровати, и первое, что он спросил, — не «где я» и не «что со мной».

— Кто видел?

Марго помолчала.

— Все, — сказала она. — Двести человек на банкете. Три судьи. Директор. Преподаватели. Двое из Канцелярии. Все.

Кирилл закрыл глаза. Открыл.

Конец легенды. Полный. Окончательный.

— Версия? — спросил он. — Какая официальная версия?

— Моя. — Марго присела на стул. — «Токсическая реакция нестабильного Ядра на алхимический яд. Хроматическая деформация — побочный эффект отравления». Я заявила это при всех, как целитель Златовых. Корнеев подтвердил. Директор Северов — не оспорил. Пока — держится.

— Пока.

— Пока, — повторила она. — Кирилл, это шаткая версия. Очень. Она объясняет один эпизод — отравление. Она не объясняет, почему у тебя вообще есть «аномальное Ядро», способное на такую реакцию. Не объясняет фиолетовый цвет, который есть ровно у одной стихии в истории — у той, что носит запрещённое имя. Любой, кто захочет копнуть, копнёт за полдня. — Она посмотрела на него. — А копать уже едут.

— Рысин.

— Вызван экстренно. Той же ночью. — Голос Корнеева. Он стоял у окна, как стоял всё это время, — Кирилл не заметил его сразу. Кора, шрамы, руки за спиной. — Двое из Канцелярии доложили в ту же минуту, как ты упал. Рысин был в пути уже к утру. Сейчас он в Москве, заканчивает с какими-то делами в Канцелярии, оформляет бумаги. Через несколько дней будет здесь. С ордером.

— На что ордер?

— Пока не знаю. На принудительное сканирование, скорее всего. Может — на отчисление и передачу «для медицинского наблюдения». Может — хуже. — Корнеев повернулся. — У нас есть дни, Кирилл. Не недели. Дни. Считай — неделя, в лучшем случае.

Кирилл сидел, держась за кровать, и в голове — несмотря на боль, несмотря на выжатые каналы — уже работала арифметика. Холодная. Привычная. Та, что вела его две жизни.

Раскрыт полностью. Рысин едет с ордером. Версия Марго держится на честном слове целителя и подписи куратора. Артём доложил отцу про перенаправление. Князь Чернов складывает картину. Срок — неделя.

Что есть. Что можно использовать.

Он оглядел палату. Данила у двери — осунувшийся, с тенями под глазами, не спавший. Марго рядом. Корнеев у окна. И —

Лера. У изножья кровати. Бело-синяя, прямая. В руках — книга. Старая, в потёртом кожаном переплёте, без названия на корешке.

— Ты очнулся, — сказала Лера. Ровно. Но Кирилл, который теперь видел её настоящую, заметил: плечи чуть опустились. Облегчение, которое она не позволяла себе показать.

— Я очнулся.

Лера обошла кровать. Положила книгу на тумбочку — рядом с ним, тяжело, окончательно.

— Я нашла это, — сказала она, — в личной библиотеке отца. В запертой секции. Он не знает, что книга пропала. Пока не знает. — Пауза. — «Хроника Падения Пятого Рода». Запрещённое издание. Все экземпляры были изъяты и уничтожены двадцать лет назад. Отец хранил один. Не знаю зачем. Может — трофей. Может — память. Может — чтобы не забыть, что он сделал.

Кирилл смотрел на книгу. Не трогал.

— Зачем ты её принесла?

— Потому что ты имеешь право знать, как это было. — Лера встретила его взгляд. — Не версию Белозёрского. Не «мятеж, подавленный объединёнными силами». Настоящую хронику. Написанную тем, кто видел. — Она помолчала. — И потому что ты хотел мне что-то сказать на балконе. А я обещала подождать. Это — мой аванс. Я открываю тебе, что мой отец — один из убийц твоего рода. Теперь твоя очередь. Когда будешь готов.

Кирилл взял книгу.

Кожа переплёта была холодной. Страницы — желтоватые, ломкие. Он открыл наугад — посередине — и наткнулся на гравюру: горящее поместье, силуэты, языки пламени до неба. Подпись: «Падение дома Громовых. Ночь с 14 на 15 декабря».

Четырнадцатое декабря. Двадцать лет назад. Та же дата, на которой сейчас, в этом году, стоял турнир. Декабрь хоронил его род — и декабрь же привёл его обратно в Академию, к убийцам, к правде.

Он листал. Имена. Описания. Сухая, страшная хроника одной ночи, в которую Четыре Рода — Волковы, Ледовские, Златовы, Черновы — пришли к Пятому и стёрли его с лица земли. Не за мятеж. Слово «мятеж» в книге стояло в кавычках, с пометкой на полях рукой