Безродный - Шурик Сливкин

За что? Книга не отвечала прямо. Но между строк — Кирилл читал между строк всю жизнь — проступало одно: Громовых уничтожили за силу. За Нулевую стихию. За то, что два Громова рядом — это «умножается, а не складывается», и двадцать три Громова вместе были силой, которую Империя не могла контролировать. И тогда контролирующие решили: проще стереть, чем сдерживать.

Он дошёл до последней страницы.

Список. Двадцать три имени. Аккуратные строки, фамилия, инициалы, возраст. Громова А.С., 34. Громов П.Е., 8. Громова М.Е., 5. Дети. Старики. Все.

И последняя строка списка — отдельно, ниже остальных, с припиской мелким шрифтом:

Громов Е.А. — тело не обнаружено.

Кирилл смотрел на эту строку очень долго.

Тело не обнаружено.

Не «погиб». Не «убит». Не «сожжён». Тело — не обнаружено. Двадцать два тела опознали, переписали, внесли в список. Двадцать третье — главу рода, отца, Егора Александровича Громова — не нашли.

Он поднял глаза. Посмотрел на Корнеева.

Корнеев смотрел в пол.

— Мастер, — сказал Кирилл. Голос — ровный, но что-то в нём дрожало, глубоко, под семнадцатью годами дисциплины. — Мой отец. Тело не обнаружено. — Пауза. — Он жив?

Тишина.

Она тянулась — секунду, две, вечность. Данила у двери замер. Лера не дышала. Марго опустила глаза.

Корнеев молчал так долго, что Кирилл уже думал — не ответит.

Потом — поднял голову.

— Я не знаю, — сказал Корнеев. И это была правда — Кирилл слышал правду, он научился её слышать. — Я вынес тебя из огня. Двадцать лет назад, из горящего поместья, полугодовалого, на руках. Егора я в ту ночь не видел. Мёртвым — не видел. Живым — тоже. Я искал. Двадцать лет. Ни следа. Ни тела, ни могилы, ни весточки. — Он сжал руки за спиной. — Я не знаю, жив ли твой отец, Кирилл. Я хотел бы знать. Больше всего на свете.

— Но?

Корнеев посмотрел на него. Долго.

— Но я знаю того, — сказал он, — кто знает.

Кирилл застыл.

— Кто?

Корнеев не ответил сразу. Подошёл к окну. Посмотрел во двор — на снег, на фонари, на декабрь, который хоронил Москву.

— Не здесь, — сказал он. — Не сейчас. Сначала ты встанешь на ноги. Сначала мы переживём Рысина. А потом — потом я отведу тебя к нему. К человеку, который точно знает, жив Егор Громов или мёртв. Который был там, в ту ночь. Который — Корнеев замолчал. — Который очень не хочет, чтобы ты задавал ему этот вопрос. Но придётся.

— Назовите имя.

— Когда придёт время.

— Мастер. — Кирилл сжал книгу. Фиолетовые тени под кожей дрогнули, отозвавшись на всплеск воли. — Назовите. Имя.

Корнеев обернулся. И в его глазах было то, что Лера, Данила и Марго уже видели три дня назад, когда он услышал про двух матерей. Страх. Старого мастера, который двадцать лет нёс тайну и теперь подходил к её краю.

— Не сегодня, — сказал Корнеев. И в голосе была сталь, через которую не пройти даже Громову. — Сегодня ты лежишь. Завтра — встаёшь. А имя — потом. Когда я буду уверен, что, услышав его, ты не сделаешь глупость, за которую заплатят все в этой комнате.

Он вышел. Контур у двери пропустил его — мигнул рунами и сомкнулся.

Кирилл остался сидеть с книгой в руках. С последней строкой, отпечатавшейся под веками.

Тело не обнаружено.

Лера села на край кровати. Близко. Не считая метры.

— Ты хотел мне что-то сказать, — напомнила она тихо. — На балконе.

Кирилл посмотрел на неё. На Данилу у двери. На Марго. На троих, которые три дня держали оборону у его постели — дети тех, кто убил его род, и внучка человека, погибшего за тот же секрет.

Стена в нём — та, что он строил тридцать четыре года после клинка в спину, — снова треснула.

— Соберите всех, — сказал он. — Завтра. Когда я встану. Всех пятерых. Лёху тоже. В комнате 412. — Он закрыл книгу. — Я скажу. Всё, что могу сказать. Раз уж теперь знают все — пусть хотя бы те, кому я доверяю, узнают от меня. А не от Рысина.

Лера кивнула.

И не сказала вслух того, что подумала, — того же, что думал Кирилл, того же, что висело над всеми ними с той ночи на крыше:

Среди тех, кому ты доверяешь, есть человек, который сливает тебя Канцелярии.

И завтра ты соберёшь всех пятерых в одной комнате. Включая крота.

Глава 25: Доверие

Комната 412 не была рассчитана на пятерых.

Кирилл понял это, когда они вошли — один за другим, в тишине, будто шли не к однокласснику, а на что-то, чему ещё не придумали имени. Данила сел на единственный стул и сразу занял его весь — широкий, тяжёлый, с руками, сложенными на груди так, что было видно: он готов и слушать, и бить, смотря что понадобится. Лера встала у окна. У того самого окна, через которое три ночи подряд приходил Никита. Она этого не знала, но место выбрала точно — спиной к стеклу, лицом к комнате, чтобы видеть всех. Марго присела на край кровати, поджав ноги, и положила сумку с травами на колени, как будто в любую секунду кому-то могло понадобиться лечение. Может, она и была права.

Лёха остался у двери.

Он не сел. Прислонился к косяку, сунул руки в карманы того самого старого мундира — не банкетного, Данилиного, а своего, повседневного, с заштопанным локтем, — и смотрел в пол. Кирилл отметил это и не дал себе ничего почувствовать. Ещё рано. Сначала — то, ради чего собрал.

Трещина-молния тянулась по потолку над ними, и снег за окном шёл медленно, без ветра, прямыми линиями, как будто декабрь решил для разнообразия сделать вид, что он спокоен.

— Закрой дверь, — сказал Кирилл.

Лёха закрыл.

Замок щёлкнул. Звук получился громче, чем должен был.

Кирилл стоял посреди комнаты. Он специально не сел — сидя такое не говорят. Тридцать четыре года жизни, из них семнадцать в этом теле, и ни разу, ни в той жизни, ни в этой, он не говорил вслух того, что собирался сказать сейчас. В той жизни он молчал из гордости. В этой — из страха. И вот теперь страх никуда не делся, он стоял в горле комом, но за спиной у страха выросло что-то новое — четыре человека, которые три дня держали оборону у его постели, не зная толком, кого защищают.

Раз уж теперь знают все. Пусть хотя бы эти узнают от него.

— Меня