Безродный - Шурик Сливкин

— Тридцать? — переспросил Данила. — Тебе семнадцать.

— Оговорился, — сказал Кирилл.

Лера посмотрела на него. Не сказала ничего.

И в эту секунду в дверь постучали.

Не громко. Три раза, ровно, спокойно — так стучит человек, который знает, что ему откроют, и которому всё равно, откроют или нет, потому что он всё равно войдёт.

Все замерли.

Данила шагнул к двери первым, заслонив собой комнату. Лёха отшатнулся от косяка. Лера выпрямилась у окна. Кирилл узнал стук раньше, чем открыл, — он слышал его три ночи подряд, только с другой стороны, со стороны стекла.

Он открыл дверь.

В коридоре стоял Никита. В сером, без знаков, со шрамом, тянущимся от виска к уху. Старший — на три, на четыре года. Тот, кто приходил по ночам через окно и говорил «торопись». Тот, кого никто из этих четверых ещё не видел.

— Я думал, у тебя хватит ума не собирать всех в одной комнате, — сказал Никита, не здороваясь. — Я ошибся.

Он вошёл, не дожидаясь приглашения. Дверь за ним Данила закрыл сам — медленно, не сводя с чужака глаз.

— Кто это? — спросил Данила.

— Это, — сказал Никита, оглядывая комнату, останавливаясь на каждом по очереди — Данила, Лера, Марго, и дольше всех на Лёхе, — это человек, который пришёл сказать тебе, младший, одну вещь. — Он повернулся к Кириллу. — Я ждал снаружи. Слушал. Ты только что рассказал четверым людям, кто ты. Очень трогательно. Доверие, всё такое.

— Никита.

— Среди этих четверых, — сказал Никита, и голос его не повысился ни на тон, — есть человек, который вчера вечером отправил сообщение на личный номер полковника Рысина.

Тишина в комнате стала другой. Плотной. Как вода перед тем, как замёрзнуть.

— Не на канцелярский ящик, — сказал Никита. — Не по официальному каналу. На личный. Тот, который дают, когда работают вдолгую. — Он обвёл их взглядом ещё раз. — Я не знаю, кто. Я знаю только, что сообщение ушло. Из этого корпуса. Вчера. От одного из тех, кому ты только что доверился.

Четыре пары глаз.

Кирилл смотрел на них — на Данилу, который нахмурился и сжал кулаки; на Леру, которая стала ещё фарфоровее; на Марго, побледневшую; на Лёху, который стоял у двери, очень прямой, очень бледный, и смотрел в пол.

И впервые за этот вечер стена в нём не треснула.

Она встала обратно.

Глава 26: Крот

Никита ушёл так же, как пришёл, — не прощаясь.

Он постоял ещё секунду в дверях, оглядел их всех — Данилу, Леру, Марго, Лёху — будто запоминал лица на случай, если придётся опознавать потом. Потом сказал Кириллу негромко, только ему: «Не ищи зверя по следу. Зверь умнее следа. Поставь капкан и жди, кто в него сунется». И вышел.

Дверь закрылась. В комнате 412 осталось пятеро. И один из них только что сделался шестым — невидимым, чужим, влезшим между ними, как лезвие между рёбер.

— Это бред, — сказал Данила первым. Громко, зло, потому что злость была проще тишины. — Кто этот тип вообще? Пришёл, наплёл, ушёл. С чего мы должны ему верить?

— С того, что он не соврал, — сказала Лера.

Она стояла у окна, и лицо у неё было гладкое, фарфоровое, без единой трещины, — и именно поэтому Кирилл знал, что внутри у неё сейчас работает та же холодная машина, что и у него. Она считала. Перебирала. Прикидывала, кто.

— Он сказал ровно столько, сколько знает, — продолжила Лера. — Не больше. Не назвал имя — значит, не знает имени. Человек, который хочет кого-то подставить, называет имя. Человек, который говорит правду, говорит: «я не знаю, кто». — Она посмотрела на Кирилла. — Он не знает. Но он прав.

— Откуда ты знаешь, что он прав? — Марго сидела на краю кровати, прижав сумку с целительским к животу, как ребёнок прижимает игрушку. — Может, это он сам и есть. Пришёл, бросил подозрение, и теперь мы все будем грызть друг друга, а он в стороне.

— Может, — согласилась Лера. — Но тогда он очень странно выбрал момент. Зачем стравливать нас сейчас, когда Кирилл и так на грани отчисления? Проще подождать неделю и забрать всё целиком.

Кирилл слушал и молчал.

Он смотрел на Лёху.

Не специально — просто взгляд, проходя по комнате, цеплялся за него и соскальзывал, цеплялся и соскальзывал, как ноготь за заусенец. Лёха стоял у самой двери, очень прямой, очень бледный. Он не сказал ни слова с тех пор, как Никита произнёс «личный номер полковника Рысина». И эта тишина соседа, который всегда трещал без умолку, который таскал хлеб в салфетке и рассказывал про двоюродного Димку, — эта тишина была громче, чем крик Данилы.

«Не цепляйся, — сказал себе Кирилл. — Это и есть капкан. Подозрение — это и есть то, чего от тебя хотят. Стоит начать подозревать одного — и ты уже сдал всех остальных, потому что разучился им верить».

Он знал это не из книжек. Он знал это телом.

В прошлой жизни, когда он был Рэном и носил другое имя, у Мастера Ро было правило. Не первое, не из тех, что вешают на стену. Из тех, что говорят на ухо, когда ученик уже пролил достаточно крови, чтобы понять. «Предателя не ищут глазами, — говорил Ро. — Глаза врут. Сердце врёт ещё хуже — оно всегда оправдывает того, кого любишь, и винит того, кто неудобен. Предателя ищут так: дай каждому свой кусок неправды. Разный. Такой, который мог узнать только он. А потом смотри, чей кусок всплывёт на той стороне. Зерно не врёт. Птица, которая поёт чужую песню, поёт её только с одной ветки».

Канарейка.

Так это называлось. В мире Рэна шахтёры спускали под землю клетку с птицей: пока птица поёт — воздух чист; замолчала — беги. Ро перевернул смысл. Его канарейка не молчала, когда приходила беда. Его канарейка пела — и по тому, какую песню она спела на той стороне, ты понимал, через чьи руки она прошла.

Кирилл закрыл глаза на секунду. Открыл.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте так. Никто никого не подозревает вслух. Мы не знаем — значит, не знаем. Расходимся. Делаем вид, что ничего не было.

— Делаем вид? — Данила нахмурился. — Кирилл, среди нас…

— Среди нас, может быть, человек, которого заставили, — сказал Кирилл. — А может, и нет. Если я сейчас начну тыкать пальцем, я потеряю всех. И тех, кто чист, — в первую очередь, потому что они мне этого не простят. Так что — расходимся. Я разберусь.

Лера посмотрела на него внимательно.