Безродный - Шурик Сливкин

Кто-то из твоих четверых работает на Канцелярию.

Лера. Данила. Марго. Лёха.

Кирилл закрыл глаза.

Не сейчас. Не на крыше, не в снегу, не на голых подозрениях. Сначала — банкет. Потом — проверка. Канарейки. Четыре куска лжи, по одному на каждого. И тот, чей кусок всплывёт у Рысина, — крот.

Но не сегодня.

Он написал Лёхе:

«Пойдём. Мундир найдём. Не пей и не ешь там ничего, пока я не скажу.»

Отправил.

И спустился с крыши — в коридор, в тепло, в гул Академии, которая праздновала чемпионку и не знала, что завтра, на банкете, под музыку и тосты, кто-то нальёт в чей-то бокал «Слезу Полыни».

Глава 21: Банкет

Мундир для Лёхи нашёлся у Данилы.

— На, — Данила швырнул свёрток на кровать в 410-й. — Старый, прошлогодний, я из него вырос в плечах. Тебе будет велик, но лучше, чем твоя серая роба. Хоть на человека похож будешь.

Лёха держал красно-чёрный мундир Волковых, как держат чужую драгоценность.

— Это… с гербом рода. Мне нельзя в гербе Волковых. Я Щёлков.

— Спорешь герб. — Данила махнул рукой. — Или не спарывай. Скажешь, что ты мой оруженосец. — Он хмыкнул. — Шучу. Спори.

Кирилл сидел на подоконнике и смотрел на них двоих — на волчонка, который проиграл отцу и злился на весь мир, и на лопоухого мальчишку, который никогда не был на банкете. Странная компания. Безродный, наследник Столпа и должник Черновых. Если бы кто-то описал ему это в прошлой жизни, Рэн рассмеялся бы в лицо.

Рэн не умел смеяться. Рэн умел только выживать.

А Кирилл — учился. Медленно, криво, через подвалы и чужие мундиры с распоротыми гербами.

Банкетный зал Академии в обычные дни служил трапезной для старших курсов. На Зимний Турнир его преображали: убирали длинные столы, выкатывали круглые, стелили скатерти, зажигали рунные светильники под потолком — мягкий золотой свет, ровный, без теней. Музыканты в углу — струнный квартет, второкурсники с музыкального факультатива. Никто не знал, что в Академии есть музыкальный факультатив, но он был.

Кирилл вошёл и сразу сделал то, что делал всегда, входя в новое помещение: посчитал.

Выходы — три. Главный, служебный за музыкантами, аварийный у дальней стены. Окна — высокие, в две створки, выходят на двор. Людей — около двухсот, плотность Ядер от Искры до Грома. Преподаватели — у дальней стены, отдельным кругом. Директор Северов — в центре их круга, однорукий, прямой, с орденами; рядом — Корнеев, кора и шрамы.

И в дальнем углу, у служебного выхода, — двое в гражданском. Те же. Канцелярия не уходит даже на праздник.

Кирилл отметил всё за три секунды. Профессиональная деформация. Деформация выживания.

— Расслабься, — сказала Лера, появляясь сбоку. Бело-синее платье вместо мундира, волосы распущены — впервые Кирилл видел их распущенными, светлые, до плеч. Без хвоста, без фарфоровой маски лицо казалось моложе. Человечнее. — Ты считаешь выходы. Я вижу по глазам.

— Привычка.

— Плохая привычка для банкета. — Она взяла с подноса проходящего официанта бокал — морс, не вино, первокурсникам вина не наливали. Протянула второй Кириллу. — Держи.

Кирилл не взял.

— Спасибо. Я воздержусь.

Лера посмотрела на него. На бокал в своей руке. На его руку, не потянувшуюся навстречу.

— Ты думаешь, я тебя отравлю.

— Я думаю, что не пью того, чего не открывал сам.

— Разумно. — Она не обиделась. Поставила второй бокал обратно на поднос. — И параноидально. Хотя в твоём случае паранойя — это, кажется, форма здравого смысла.

Они отошли к окну. Музыка, гул голосов, звон бокалов. Артём Чернов сидел за дальним столом со своей пятёркой — тихий, непривычно тихий, ковырял вилкой в тарелке. Данила обнаружился у стола с закусками, где громко спорил с кем-то о технике «Волчьей Пасти», размахивая куриной ножкой. Лёха в великоватом мундире со споротым гербом жался к стене, не зная, куда деть руки, и Марго — в простом тёмном платье, тихая, незаметная — что-то ему говорила, и Лёха кивал, благодарный за то, что хоть кто-то с ним разговаривает.

Команда. Хотя ещё не команда. Пять человек, которых Кирилл не выбирал, но которые почему-то оказались рядом.

Один из них — крот.

— Выйдем на балкон, — сказала Лера. — Здесь душно.

Балкон выходил во внутренний двор. Снег перестал. Небо расчистилось — впервые за неделю, — и над Москвой стояли звёзды, редкие, зимние, колючие. Холод обнял сразу, забрался под мундир. Лера накинула на плечи бело-синюю шаль, и иней не нарастал вокруг неё — она его придерживала, как придерживают дыхание.

Внизу горели фонари. Двор был пуст. Музыка из зала доносилась приглушённо, как сквозь воду.

Они стояли молча. Долго. Кирилл ждал — Лера привела его сюда не подышать. Ледовские ничего не делают просто так.

— Моя мать умерла, когда мне было шесть, — сказала Лера.

Кирилл не повернулся. Понял: если повернётся, она замолчит. Такие вещи говорят в темноту, не в лицо.

— Лёд, — продолжила она. — Стихия Ледовских. Сильная, чистая, родовая. Мать была сильнее отца — её называли лучшей за три поколения. И она… перемёрзла. Так это называется. Когда контроль уходит, и стихия замораживает не мир, а носителя. Изнутри. Я помню — её руки. Под конец они были как стекло. Прозрачные. Я трогала их и не могла согреть. — Пауза. — Мне было шесть. Я думала, если буду держать достаточно крепко, она оттает.

Снег под фонарями. Звёзды. Музыка сквозь воду.

— Отец после этого изменился, — сказала Лера. — Он всегда был холодным — Ледовские все холодные, это профессиональное. Но после матери он стал… выверенным. Каждое слово — расчёт. Каждый шаг — ход. И я стала ходом. Не дочерью — фигурой. «Идеальная Ледовская»: контроль, расчёт, лёд. Меня учили не чувствовать, потому что чувство — это перемёрзнуть. Это умереть, как мать. Прозрачными руками.

Она наконец повернулась. Лицо без маски. Кирилл впервые видел его настоящим — не фарфор, не лёд, а лицо девочки, которая в шесть лет грела стеклянные руки мёртвой матери.

— Иногда, — сказала Лера, — я хочу просто не считать. Один раз. Один вечер. Не просчитывать каждого человека, каждый разговор, каждый ход на десять шагов вперёд. Просто — быть. Как все. Как Волков, который орёт о куриной ножке. Как твой Лёха, который радуется чужому мундиру. — Голос дрогнул, едва-едва, под скулой. — Но я не умею. Меня отучили. И я смотрю на тебя, Громов, и думаю: вот ещё один, кто разучился. Кто считает выходы на