Безродный - Шурик Сливкин

А потом, как всегда в этом мире, — кровь.

Глава 20: Финал

Финал назначили на четыре. К трём арена была забита так, что коменданту пришлось закрыть двери и развернуть опоздавших.

Кирилл пришёл к двум — за два часа, как приходил на каждый бой в прошлой жизни, даже когда бой был не его. Сел в той же нише у выхода, в тени бетонного выступа, откуда видна вся площадка и половина трибун. Привычка. Знать выходы. Считать людей. Видеть, кто смотрит и на кого.

Сегодня смотрели все. И не только курсанты.

В третьем ряду сверху, отдельно от потока, сидели четверо в гражданском. Те самые — слишком ровные позы, слишком спокойные руки. Канцелярия. Рысин уехал, «удовлетворённый, но не убеждённый», но Канцелярия не уезжает целиком. Канцелярия оставляет глаза.

Чуть ниже — Игорь Волков. Столп. Один, без свиты, в тёмном штатском, без знаков рода. Будто пришёл инкогнито. Но Ядро не спрячешь под пиджаком — оно фонило жаром на весь сектор, и соседи по трибуне, сами того не понимая, отодвинулись от него на полметра.

Отец пришёл смотреть, как сын дерётся за корону турнира. Кирилл подумал: знает ли Данила, что отец здесь? И тут же ответил себе — знает. Конечно знает. Поэтому и не спал.

Артём Чернов нашёл его за двадцать минут до боя.

Кирилл услышал шаги раньше, чем увидел тень, — мягкие, выверенные, шаги человека, которого учили двигаться бесшумно. Теневики Черновых. Артём вылетел из турнира во втором раунде — крепкий боец, но без той одержимости, что вела Данилу, и без расчёта, что вёл Леру. Вылетел, но не уехал. Сидел на трибунах. Смотрел.

— Безродный. — Артём прислонился к бетонному выступу рядом, скрестил руки. Аккуратный, ухоженный, с фамильной чернотой Канцелярии в каждом жесте. — Сидишь в тени. Логично. Проигравшим — тень.

— Чего тебе, Чернов?

— Поговорить. — Артём смотрел на пустую арену. — О твоём четвертьфинале. С Каменевым.

Кирилл не пошевелился. Внутри — щёлкнуло, холодно, как затвор.

Вот оно. Он видел перенаправление. Он сидел на скамье и видел, как я поймал каменный блок голой рукой и бросил обратно.

— Что с моим четвертьфиналом?

— Каменев бил тебя в грудь. — Артём говорил медленно, наслаждаясь. — Каменный блок. Двадцать с лишним килограммов, скорость приличная. Такой удар ломает рёбра — он и сломал, я видел, как ты осел. А потом ты сделал кое-что интересное. Ты поймал второй блок. Рукой. И вернул его Каменеву. — Пауза. — Знаешь, что в этом интересного, безродный? Пламя так не умеет. Пламя горит, давит, толкает. Но перенаправить чужую кинетику, поймать массу в движении и развернуть вектор — это контроль уровня Бури. Минимум. А ты — стипендиат со «слабой Искрой», которую тебе великодушно дотянули до Пламени в медкарте.

— Мне повезло.

— Тебе постоянно везёт. — Артём наконец повернул голову. Тёмные глаза, чернота рода. — Везёт со стихией, которую никто не может классифицировать. Везёт с куратором, который тебя прикрывает. Везёт с фиолетовой реакцией, которую целительница Златова почему-то лечит каждое утро. О, ты думал, я не знаю про утренние процедуры? Я Чернов. Я знаю, кто куда ходит и в котором часу.

Кирилл молчал. Каждое слово ложилось, как кирпич в стену, которую Артём строил уже месяцы. Стена называлась: с безродным что-то не так. И стена росла.

— Мой отец, — сказал Артём, — любит загадки. Особенно — про людей, которые прячутся. Он говорит: люди прячутся, когда им есть что скрывать. И ещё он говорит: самые опасные тайны — те, которые кто-то двадцать лет старательно зарывает. — Артём оттолкнулся от выступа. — Я ему расскажу про твой четвертьфинал. Просто как наблюдение. Сын — отцу. А что он с этим сделает — уже не моё дело.

Он пошёл прочь. У поворота обернулся.

— Кстати. Поздравляю с поражением Волкову. Красиво поддался. Не я один заметил.

И ушёл.

Кирилл сидел в тени. Рёбра ныли. В голове складывалась арифметика — холодная, безжалостная, та, которой он жил две жизни.

Артём доложит отцу. Князь Чернов — Столп, глава Канцелярии, человек, который двадцать лет ищет выживших Громовых. Он сложит: аномальная стихия, контроль уровня Бури, фиолетовая реакция, куратор-прикрытие. Сложит — и не пришлёт инспектора. Придёт сам.

Сколько у меня времени? Неделя? Дни?

«Торопись», — написал Никита. Знал. Конечно знал.

Гонг.

Кирилл оторвался от мыслей. Финал начался, и арена забыла обо всём, кроме двух фигур на бетоне.

Огонь против льда. Волков против Ледовской.

Они стояли в десяти шагах друг от друга — рыжее пламя и бело-синий холод, жар и стужа, две стихии, которые не могли существовать рядом, не пожирая одна другую. Воздух между ними дрожал: с одной стороны плыл от тепла, с другой — стекленел от мороза. Граница проходила ровно посередине арены, как линия фронта.

Данила пошёл первым. Конечно первым. Волк не ждёт, а сегодня волк дрался на глазах у вожака стаи.

Стена огня. Вал. Кирилл уже видел её сегодня — на себе. Но Лера была не он. Лера не уходила вбок.

Лера подняла руку, и перед ней встало «Зеркало». Лёд, гладкий, в человеческий рост. Огненный вал ударил в него — и зеркало вернуло жар обратно. Стена огня покатилась к Даниле, к её создателю, удвоенная, отражённая.

Зал ахнул.

Данила прыгнул сквозь собственное пламя — сквозь свой же огонь, который не мог обжечь хозяина, — и оказался вплотную к зеркалу. Кулак в огненной перчатке врезался в лёд. Трещина. Вторая. «Волчья Пасть» — сжатый огненный зверь — рванулась в зеркало, и оно лопнуло, разлетелось ледяной крошкой, осыпало бетон сверкающей пылью.

Но Леры за зеркалом уже не было.

Она ушла вбок — пока Данила крошил лёд, она скользнула по своей же ледяной корке, как по катку, бесшумно, и оказалась у него за спиной. Иглы. Веер. В упор.

Данила развернулся — поздно. Три иглы вошли в плечо, не глубоко, но достаточно, чтобы рука на миг онемела. Он зарычал, ответил вспышкой — огненный взрыв на месте, во все стороны, не целясь. Грубо. Отчаянно.

Лера отскочила. Иней нарастал вокруг неё кольцами — она не тратила энергию на атаку, она владела пространством. Лёд под ногами Данилы, лёд на стенах, холод, сковывающий движения. Она вела бой к своему — к контролю, к расчёту, к медленному удушению огня морозом.

Четыре минуты. Зал не дышал.

И на четвёртой минуте Данила сделал то же, что делал всегда, когда расчёт загонял его в угол: пошёл напролом.

Он вложил всё. Весь жар, всё Ядро, всю злость на отца, который