Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

Дядя Олег и мои сторожа тут же встали рядом, образуя живой заслон.

— Назад! Я сказал — стоять!

Стрельцы замерли, тяжело дыша, глядя на меня безумными глазами. Им хотелось расправы, но ослушаться прямого приказа они не посмели.

— Мы не они! — бросил я в толпу, успокаивая звериный рык. — Мы покарали виновных. Вон они висят. А с остальными…

Я повернулся к воротам Слободы. Вандеман все еще стоял там, вцепившись в частокол.

— Слушайте меня! — выплюнул я. — Вы живы только потому, что я так решил. Но терпение мое не безгранично. — Завтра. Утром. Ты, Вандеман. И ты, Кнутсен. И те, кто остался за старших. Все в Кремль. Будем говорить. И молитесь, чтобы ответы ваши мне понравились. А пока — сидите тихо, если жить хотите.

Я развернул коня.

— Уходим!

Войско, глухо ворча, но подчиняясь моей воле, двинулось прочь от Слободы, оставляя за спиной раскачивающиеся на ветру тела мародеров.

Москва, притихшая было в ожидании большой резни, начала оживать. Ставни распахивались. Из подворотен, из-за тынов, с папертей церквей на нас смотрели тысячи глаз. Москвичи видели не пьяную орду, несущуюся грабить, а стройные ряды, возвращающиеся после свершения суда.

Весть о том, что «немцев укоротили», летела быстрее ветра.

— Спасители! — крикнула какая-то баба с крыльца, крестя нас. — Уняли иродов!

— Слава князю! — вторили ей мужики.

Мы вышли на широкую площадь перед Яузскими воротами. Здесь я решил поставить точку. Дальше вести эту разогретую, бурлящую массу единым кулаком было опасно.

Я поднял руку. Черныш заплясал на месте, грызя удила. Колонна, лязгнув железом, остановилась. Пыль, поднятая тысячами сапог, медленно оседала в лучах солнца, окрашивая все в багровые тона.

Я оглядел их. Глаза, в которых все еще горел азарт недавней стычки.

— Спасибо, братцы! — мой голос, сорванный криком, все равно звучал громко в наступившей тишине. — Вы сегодня не просто город от татей спасли. Вы честь свою сберегли. Не дали Москву в обиду, но и сами зверьми не стали!

— Любо!!! — выдохнула толпа единым, мощным звуком.

— Расходитесь по слободам! — скомандовал я. — Отдыхайте. Жены заждались, деньги есть. Гуляйте честно, как подобает православному воинству. А завтра — снова служба.

Они не уходили. Они стояли и смотрели на меня. В этом взгляде было что-то новое. Не просто уважение к командиру. Это было обожание. Опасное, пьянящее обожание толпы, которая нашла своего вожака.

И вдруг, в этой звенящей тишине, кто-то, то ли стрелецкий сотник, то ли простой посадский мужик, вылезший вперед, — сорвал с головы шапку и ударил ею о землю.

— А чего нам ждать⁈ — заорал он истошно, с надрывом. — Чего думать⁈ Вот он, наш государь! Защитник!

Он ткнул в меня пальцем.

— Старицкого на царство!!!

Этот крик упал, как искра в стог сена.

— На царство!!! — подхватили десятки глоток.

— Истинный корень! Рюрикович!

— Веди нас, Андрей Володимирович! Присягнем сейчас!

— Царь Андрей! Царь!!!

Крик нарастал, превращаясь в рев. Шапки полетели в небо. Стрельцы поднимали бердыши, салютуя. Люди падали на колени прямо в дорожную пыль. Волна народной любви катилась на меня, готовая подхватить и вознести на самый верх. Прямо сейчас. Без бояр, без чинов, на одних штыках и глотках.

Дядя Олег, сидевший рядом, побелел.

Искушение было страшным. Достаточно было просто кивнуть. Просто промолчать, позволить им подхватить коня под уздцы и внести меня в Кремль на руках. И я стал бы царем. Царем толпы. Царем бунта.

Но я знал, чем это кончается.

Я выхватил пистоль из седельной кобуры и выстрелил в воздух.

Грохот выстрела разорвал эйфорию. Толпа осеклась, смолкла, глядя на дымящийся ствол в моей руке.

Я смотрел на них не с благодарностью, а с суровой строгостью.

— Тихо!!! — рявкнул я.

Я убрал пистоль и обвел их тяжелым взглядом.

— Вы добра хотите земле православной?

Люди растерянно переглядывались.

— Не толпа царей ставит! — чеканил я каждое слово. — Не криком на площади трон берется! Это воровской обычай! А мы — люди государевы!

Я привстал на стременах.

— Вся Земля выбирать будет! Собор соберем! Чин по чину, как деды наши делали! Чтобы ни одна собака потом не тявкнула, что царь не настоящий!

Я перевел дыхание.

— Хотите кого на царство? — спросил я уже тише, но так, что слышал каждый. — Так скажите свое слово на Соборе. Через выборных своих. Честно и открыто. А сейчас — по домам! Не позорьте меня смутой!

Толпа зашумела, но это был уже другой шум. Согласный. Уважительный.

— Дело говорит… — По покону хочет… — Настоящий…

— По домам! — еще раз скомандовал я и развернул Черныша, давая понять, что разговор окончен.

Люди, кланяясь, начали расходиться. Я чувствовал, как по спине струится пот. Я только что отказался от короны, чтобы получить ее по-настоящему.

Мы оставили ревущую толпу позади, свернув в переулки, ведущие к моему подворью в Китай городе. Шум стихал, сменяясь лаем собак и скрипом наших седел.

Дядя Олег, ехавший рядом, вдруг крякнул и, не сдержавшись, хохотнул в усы.

— Ну и дела, Андрей… — он покачал головой, глядя на меня с какой-то новой, веселой искоркой в глазах. — Ты хоть понимаешь, что натворил?

— Порядок навел, — буркнул я, чувствуя, как после схлынувшего адреналина наваливается свинцовая усталость.

— Порядок… — передразнил он. — Ты не просто порядок навел. Ты, почитай, всю Москву на уши поставил. К вечеру каждая собака в каждом дворе брехать будет, как ты немцев укоротил, а потом от царства отказался, когда тебе его чуть ли не силком пихали.

Он хлопнул себя по колену.

— Это ж надо! «Не толпа царей ставит»! Красиво сказал. Теперь, даже если кто из бояр и хотел бы тебя грязью полить, народ не поверит. Скажут: «Брешешь, пес! Мы сами видели, как он власть не взял, а по закону рассудил».

Я лишь устало улыбнулся. Дядя был прав. Слухи — это тоже оружие, и сегодня мы зарядили эту пушку двойным зарядом.

На подворье нас встретила суета, но суета добрая, хозяйская. Ворота распахнулись, конюхи приняли лошадей. Я с трудом слез с Черныша, чувствуя, как гудят ноги.

— Есть давай, — бросил я встречающему холопу. — И квасу холодного.

Обед был простым, но сытным. Я ел жадно, восстанавливая силы, потраченные на