Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

Григорий поперхнулся. Михаил Нагой дернул брата за рукав, таща назад. Они поняли: еще слово — и я обвиню их в измене покойному Царю.

Я снова повернулся к Бельскому. Он уже оправился от первого шока, и в его глазах горела лютая злоба.

— Ты, князь, слова не передергивай, — прошипел он. — Мой приказ чист. А вот твои люди в темницу ходили…

— Мои люди порядок наводили, который ты упустить изволил, — отрезал я. — Но раз уж ты так печешься о ядах и здоровье государственном, есть у меня для тебя дело. По чину твоему.

Я вернулся к лавке, но не сел.

— По Кремлю слух идет, — громко объявил я, — что князь Старицкий ум потерял. Землю копает, какие-то «бесовы ягоды» сажает. Шепчутся, что отравить всех хочу. Так ведь, Богдан Яковлевич?

Бельский молчал, сверля меня взглядом.

— Так вот, — я указал рукой в сторону окна, где за стенами дворца был мой экспериментальный огород. — Там посажены «земляные яблоки». Плод заморский, диковинный. Мне доподлинно известно, что в иных землях он людей от голода спасает, когда хлеб не родит. Покойный Государь Дмитрий тоже к новинкам интерес имел, и я, следуя его воле, ищу способы народ от глада уберечь.

По залу прошел гул удивления.

— Но также ведомо мне, — продолжил я, повышая голос, — что если не уметь с ним обращаться, если вершки вместо корешков съесть — то и помереть можно. Яд в нем есть, если ума нет.

Я снова посмотрел на Бельского и улыбнулся самой «доброй» улыбкой.

— Дело это новое, государственное. Речь о спасении народа от глада идет. Кому же, как не главе Аптекарского приказа, в этом разобраться?

— Ты… чего хочешь? — настороженно спросил Бельский. Он чувствовал ловушку, но не видел, где она захлопнется.

— Поручаю тебе, боярин Бельский, взять этот огород под свое личное начало, — припечатал я. — Охрану выставить, чтобы никто не потравился. А главное — изучить плод сей. Как созреет — лично выкопать, проверить, как готовить надобно, чтобы съедобно было. И на себе испробовать.

Зал ахнул, а потом по рядам пробежал смешок.

— Ты мне… в огородники идти предлагаешь? — задохнулся от возмущения Бельский. Его лицо побагровело. — Я боярин родовитый! Я при государе Иване…

— Ты глава Аптекарского приказа! — рявкнул я, перебивая его спесь. — Твоя обязанность — знать, что яд, а что лекарство! Или ты хочешь сказать, что не радеешь о сытости народной? Что тебе зазорно государевым делом заниматься?

Бельский стоял, сжимая посох так, что костяшки побелели. Он попал в вилку.

Отказаться — значит проявить непокорность в деле «государственной важности» и дать мне повод сместить его или начать расследование по Шуйскому.

Согласиться — значит стать посмешищем. Великий интриган, любимец Грозного, будет копаться в грядках и варить суп из корешков, как баба-повариха.

Он оглянулся на Нагих, но те отвели глаза. Они не хотели на дыбу.

— Я… — выдавил он, и голос его сорвался. — Я исполню. Ради блага народного. Проверю твою… траву.

— Вот и славно! — я хлопнул в ладоши, и этот звук в тишине прозвучал как пощечина. — Жду Богдан Яковлевич. Смотри, не перепутай вершки с корешками, а то и впрямь животом намаешься.

В зале кто-то прыснул. Потом еще кто-то. И через мгновение Дума уже не гудела от возмущения, а давилась смехом. Смеялись над важным Бельским, который теперь стал «главным огородником».

А смешной враг — уже не страшный враг.

Бельский развернулся и поклонившись сел на свое место, злой и красный, а следом и Нагие.

— Ну что, бояре, — сказал я спокойно, когда дверь за ними захлопнулась. — Потехе час, а делу время. Вроде ни каких более вопросов нет.

Бояре расходились. Гул голосов затихал в коридорах, сменяясь шарканьем сапог и стуком посохов.

Я проводил взглядом уходящих последними Нагих. Григорий и Михаил шли плечом к плечу, и, уже в дверях, Григорий обернулся. Наши взгляды скрестились.

В его глазах не было ни страха, ни смирения. Там была черная, лютая ненависть и обещание скорой расправы.

«Это была лишь словесная перепалка, — отчетливо понял я. — Настоящие ножи точатся в темноте».

Я выдохнул и тут на пороге возник мой сторож Игнат. Вид у него был озадаченный и немного испуганный.

— Княже… — начал он неуверенно.

— Что еще? — я с стуком поставил кубок на стол.

— Там… монах, княже. Говорит, дело неотложное.

Я нахмурился. Монах?

— Зови.

В палату бочком протиснулся невысокий, инок в черной рясе. Он низко поклонился, не смея поднять глаз.

— Говори, — бросил я.

— Андрей Владимирович, — тихим голосом произнес инок. — Весточку тебе принес. Радостную.

Он выпрямился и посмотрел на меня.

— Инокиня Марфа, в миру Мария Владимировна Старицкая, тетушка твоя… Прибыла в Москву.

Я вскочил с лавки.

— Вот же ж… Весть радостная, — буркнул я, не зная как реагировать.

Глава 8

Глава 8

Я вскочил с лавки. Тетка Мария!

Последняя из рода Старицких, кроме меня. Женщина, в которой кипела такая лютая, черная ненависть к Годуновым и Романовым, что ее хватило бы, чтобы выжечь Москву дотла. И вот она здесь. В Москве.

Тетка была силой. Огромной силой. Но характером была как стихия, которую невозможно контролировать.

— Прибыла-таки… — выдохнул я, сбрасывая оцепенение. — Коня! Мы едем в Вознесенский!

Я быстрым шагом направился к выходу, на ходу поправляя сбившийся пояс. Перед Грановитой палатой было людно и душно. Дьяки, подьячие, просители — все они шарахнулись в стороны, видя мое лицо. Но группа людей у окна не отступила. Наоборот, они подались вперед, завидев меня.

Это были капитаны наемников — Вандеман, Кнутсен и двое вероятно заместителей Маржерета.

Вид у них был помятый и откровенно нервный. После моей выходки в Слободе и угроз они явно не спали всю ночь, гадая: позвал князь, чтобы заплатить, или чтобы вздернуть на дыбу?

Увидев меня, Вандеман сделал шаг навстречу, комкая в руках шляпу с обломанным пером.

— Светлейший князь! — начал он заискивающе, с сильным акцентом. — Мы явились, как было приказано! Мы ждем уже…

Я прошел мимо, даже не замедлив шага, словно они были пустым местом, мебелью.

— Ждать, — бросил я через плечо, не удостоив их взглядом.

— Но, князь!