Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

Я резко остановился и медленно повернул голову.

— Я сказал — ждать, — мой голос был тихим, но от него бравые капитаны вжали головы в плечи. — Сидите здесь. Когда вы мне понадобитесь — я позову. А сейчас у меня другие дела.

Я отвернулся и вышел на крыльцо, оставив их стоять с открытыми ртами. Пусть помаринуются. Пусть поймут, что их шпаги — товар, а не власть. И что цена этому товару падает с каждым часом их ожидания.

На Соборной площади меня уже ждали.

Солнце стояло в зените, заливая золотом купола соборов. Кремль жил своей жизнью. Сновали дьяки, шагали патрули стрельцов, скрипели телеги с припасами.

Черныш, которого подвел конюх, переступал с ноги на ногу, кося глазом. Рядом, уже в седлах, застыли, как изваяния, дед Прохор и дядя Олег.

— В Вознесенский, — коротко бросил я, взлетая в седло.

Ехать было всего ничего — через площадь, к Спасским воротам, где у самой кремлевской стены притулилась знаменитая обитель — Вознесенский девичий монастырь, усыпальница московских цариц.

Мы тронулись. Люди на площади, завидев мой небольшой отряд, останавливались. Разговоры стихали. Мужики ломали шапки, кланяясь в пояс, женщины крестили нас вслед.

— Гляди, князь поехал… — Суровый он…

Я ехал с каменным лицом, глядя поверх голов.

Стены Вознесенского монастыря, высокие, беленые, отгораживали мир молитвы от мира суеты. Ворота, массивные, дубовые, были наглухо закрыты.

— Открывай! — гаркнул дядя Олег, подъехав вплотную и ударив рукоятью плети в створку.

В небольшом оконце-смотровой показалось сморщенное лицо старой монахини-привратницы. Она подслеповато щурилась на нас.

— Чего шумите, ироды? — заворчала она скрипучим голосом. — Не пущу! Обитель женская, святая! Мужикам сюда ходу нет, чай не кабак!

— Глаза протри, мать! — рявкнул Олег, горячась. — Князь Андрей Старицкий приехал! К родительнице своей, инокине Марфе! Отворяй, коли не хочешь, чтобы мы ворота разнесли!

Упоминание имени Старицкого подействовало. Оконце захлопнулось, за воротами послышалась какая-то возня, испуганные женские голоса, звон ключей.

Наконец, тяжелый засов лязгнул, и одна створка ворот медленно, неохотно поползла внутрь.

Мы въехали во двор Вознесенского монастыря.

Здесь царила совсем иная атмосфера, нежели на шумной Соборной площади. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы старых лип, да далеким, еле слышным пением хора. Пахло нагретым на солнце камнем, воском и сырой землей. Черные фигурки монахинь, завидев всадников, испуганно шарахались в стороны, пряча лица и крестясь, словно увидели чертей.

Навстречу нам, путаясь в длинных одеждах, уже спешила игуменья — дородная, властная с виду женщина, лицо которой сейчас выражало крайнюю степень смятения. За ней семенили две келейницы.

— Князь-батюшка… Андрей Владимирович… — запричитала она еще на ходу, кланяясь так низко, что казалось, сейчас носом землю пахать начнет. — Не ждали, не гадали… Прости Христа ради, что не встретили как подобает… Затворяемся мы от мира…

Я спешился, передав поводья дяди.

— Полно, матушка, — оборвал я ее лебезятню. — Не на богомолье приехал. Веди к инокине Марфе.

При упоминании этого имени лицо игуменьи дернулось, словно от зубной боли. Она испуганно оглянулась на каменные палаты, где обычно жили царские вдовы.

— Ох, ведем, князь, ведем… — зашептала она, семеня рядом. — Радость-то какая… Матушка Марфа в кельях расположилась… Как и положено по чину ее… Только…

Она замялась, косясь на меня.

— Что «только»? — спросил я, не сбавляя шага.

— Строга матушка Марфа, ох строга, — пожаловалась игуменья шепотом, словно боялась, что стены услышат. — Все порядки наши перевернула. Служки от нее уже плачут, певчие дрожат… Сказывает: «Распустились вы тут, не обитель, а проходной двор». Но мы терпим, чай, кровь царская…

Я не ответил, лишь усмехнулся про себя. Я знал, что так и будет. Мария Владимировна Старицкая не умела быть гостьей или смиренной монахиней. Она везде была хозяйкой. И тюрьму, и дворец, и монастырь она перекраивала под себя. Видно было, что настоящая власть в обители теперь принадлежит не игуменье с посохом, а моей тетке.

Игуменья, видя, что я молчу, осмелела и жалобно добавила:

— А давеча, князь, беда случилась. Сцепилась матушка Марфа с другой инокиней Марфой… С Нагой. Едва разняли! Крику было… Стены тряслись! Теперь вот сидят по разным углам, как две медведицы в одной берлоге, а мы ходим — дышать боимся…

Я покачал головой. Две «царицы» в одной обители — это было забавно, но только для меня.

Мы подошли к богатому крыльцу каменных палат, украшенному резными столбиками.

Я остановился и повернулся к родичам.

— Дальше, мне одному, — сказал я твердо. — Негоже вам в женские кельи идти, устав нарушать. Ждите здесь.

Дед Прохор понимающе кивнул, оглаживая бороду.

— Иди, внучек. Поговори. Мы тут приглядим.

Я поднялся на крыльцо. Игуменья распахнула передо мной тяжелую, обитую железом дверь.

— Прошу, князь.

Я шагнул в полумрак сеней. От каменных стен тянуло приятной прохладой, спасающей от июльского зноя. Сердце гулко ударило в ребра.

Внутри пахло воском, ладаном и дорогим лампадным маслом. Аромат этот, густой и тяжелый, казалось, въелся в саму побелку сводов. Окна были плотно закрыты ставнями, отсекая шум внешнего мира и яркий свет, отчего в комнате стоял торжественный полумрак.

Келья, которую заняла тетушка, мало походила на приют смиренной монахини. Это были царские покои в миниатюре.

Стены были затянуты темным сукном. В красном углу, мерцая золотыми и серебряными окладами в свете неугасимой лампады, темнели лики святых — иконы явно старинные, родовые, которые Мария привезла с собой или заставила достать из монастырских сокровищниц. На полу лежал персидский ковер, гасящий шаги. На столе стояли серебряные кубки и блюда — монастырской скромностью здесь и не пахло.

Тетка сидела в кресле напоминающий трон, прямо, положив руки на подлокотники. Вся её поза выражала властность и силу. Это была не монахиня, ушедшая от мира, а матриарх рода, вернувшийся, чтобы взять свое. Волчица, которая снова почувствовала вкус власти.

Она постарела. Морщины прорезали лоб и залегли у губ глубокими скорбными складками. Но глаза… Глаза остались прежними — зелеными, пронзительными, горящими неукротимым, яростным огнем. В них не было ни капли старческой мути или монашеского смирения.

Увидев меня, она не улыбнулась. Не простерла руки для объятий. Она медленно, цепко оглядела меня с ног до головы, словно купец, проверяющий товар на наличие изъянов.

Я низко поклонился, касаясь рукой пола.

— Здравствуй, тетушка. Рад видеть тебя в добром здравии и