Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

Я встал, и обвел бояр взглядом.

— Почему наш купец платит мыт и пошлину, а англичанин — нет? Они что, беднее нас? Или мы им дань платим?

— Но они уйдут! — воскликнул кто-то из сторонников Бельского. — И останемся ни с чем!

— Не уйдут, — жестко отрезал я. — А если и уйдут — скатертью дорога. — Свято место пусто не бывает, бояре! Англичане думают, что они одни такие на свете? Ошибаются.

Я посмотрел на Власьева.

— Афанасий Иванович, скажи Думе, кто еще вчера к нам с поклоном приходил? Кто готов возить и порох, и свинец, и сукно, да еще и пошлину в казну платить исправно?

Власьев, поняв, куда я клоню, выпрямился.

— Голландцы, — громко объявил он. — Ян Питерсон и его товарищи.

— Вот! — я поднял палец. — Народ ушлый, торговый, кораблей у них — как чаек на море. Они спят и видят, как бы англичан подвинуть.

Я снова посмотрел на Бельского, который нахмурился, не ожидая такого поворота.

— Так вот мой ответ, — голос мой зазвенел. — Платить будут все. Время подарков кончилось. Казна — это кровь государства, и я не позволю пускать ее на ветер ради того, чтобы аглицкие купцы жирели. А там уж как царь решит, так и будет!

Я повернулся к дьяку.

— Афанасий Иванович, пиши ответ «Московской компании». Напиши вежливо, но твердо: «Земля Русская велика и обильна, но что бы даром добром разбрасываться, здесь дураков нет».

По залу пронеслись смешки. Дворяне улыбались. Им нравилось, как я прижимаю иноземцев.

— Хотите торговать — платите мыто, как все. Не хотите — вон Бог, вон порог. Охочие надуться.

Власьев просиял. Ему, как казначею, любой доход был в радость, а уж утереть нос спесивым англичанам — это и вовсе праздник.

— Мудро, княже! — воскликнул он. — Ох, мудро! Прижмем хвост гордецам!

Я сел. Бельский стоял молча, покусывая губу. Его карта была бита. Он пытался выставить меня безрассудным, а я показал себя рачительным хозяином, у которого в запасе всегда есть второй вариант.

Но я видел по его глазам — он не сдался.

— Что ж, — протянул Бельский, и голос его стал елейным, тягучим. — Торговать ты, князь Андрей, умеешь. И землями распоряжаешься лихо. Прямо как заправский государь.

Он сделал шаг вперед, выходя в вперед. Нагие поднялись, создавая свиту.

В зале стало тихо. Все понимали: начинается главное представление.

— Только вот государь-то… — Бельский сделал театральную паузу, обводя бояр значительным взглядом. — Государь наш настоящий о душах подданных пекся. А ты?

Он посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было страха, только холодный расчет и наглость человека, который уверен, что знает мой самый страшный секрет.

— Странно люди мрут в темницах, князь, — громко, чтобы слышал каждый, произнес он. — Вот Василий Иванович Шуйский. Крепкий был. Рана у него была, говорят, плевая. А потом раз, и преставился.

Зал ахнул. Бельский ударил в самое больное.

— Не от раны он помер, — продолжил он, повышая голос. — А будто от хвори какой скоропостижной. Или от зелья.

Он обернулся к боярам.

— Уж не помог ли кто ему, православные? Не слишком ли вовремя он Богу душу отдал? Аккурат, чтобы никому глаза не мозолил?

Нагие за его спиной закивали, как китайские болванчики.

— И Годунов так же помер! — выкрикнул Григорий Нагой. — И Димитрий Иоаннович помер! Может и не от рано вовсе!

Намек был ясен и страшен. Бельский обвинял меня не просто в убийстве. Он лепил из меня отравителя, узурпатора, который устраняет соперников ядом.

В Думе повисла мертвая тишина. Бояре смотрели на меня с испугом и подозрением. Если я промолчу — это признание. Если начну оправдываться — тоже признание.

Я смотрел на Бельского и чувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

«Ну, спасибо тебе, Богдан Яковлевич, — подумал я. — Ты сам сунул голову в петлю».

Я медленно, очень медленно встал. Улыбка на моем лице стала шире, но от нее у дьяка Власьева, сидевшего рядом, затряслись руки.

— Богдан Яковлевич, — произнес я ласково, словно обращался к неразумному дитяти. — Ты, видать, от старости запамятовал, какую должность при государевом дворе занимаешь?

Бельский нахмурился, не ожидая такого захода.

— Я — боярин и оружничий, — буркнул он.

— И глава Аптекарского приказа, — напомнил я громко, на всю палату. — Разве не так?

— Так, — настороженно ответил он.

— А скажи мне. Кто на Москве ведает всеми зельями, травами и снадобьями? Кто обязан следить, чтобы в государевых и боярских хоромах отрава не появилась? Чьи люди лекарства и еду в темницы носят, дабы узники до суда дожили?

В палате разлилась еще большая тишина

— Не твои ли это люди, Богдан Яковлевич? Не твой ли приказ?

В зале повисла мертвая тишина. Бояре, только что кивавшие Бельскому, теперь замерли, соображая, куда ветер дует.

— Если князя Шуйского, как ты утверждаешь, отравили, — мой голос стал жестким, как удар хлыста, — то это значит одно из двух. Либо ты, как глава приказа, службу свою развалил, мышей не ловишь и у тебя под носом яды гуляют свободно. Либо…

Я сделал паузу, давая каждому в зале додумать мысль.

— … Либо ты сам это зелье и приготовил. Чтобы концы в воду спрятать. Уж не ты ли с Василием Ивановичем в сговоре был?

Лицо Бельского пошло пятнами. Он открыл рот, хватая воздух, как рыба на льду. Он хотел обвинить меня, а оказался обвиняемым в некомпетентности или измене.

— Ложь! — взвизгнул Григорий Нагой, выскакивая вперед и заслоняя собой растерявшегося Бельского. — Не смей! Всем ведомо, кому смерть Шуйского выгодна! Тебе она выгодна! Ты трон расчищаешь!

— Мне? — я перевел взгляд на Нагого, и в моих глазах было столько холодного презрения, что он осекся. — Мне Василий Иванович живой нужен был. Чтобы на Лобном месте перед всем народом покаялся в том, как на Государя руку поднял.

Я шагнул к Нагому, заставляя того попятиться.

— А вот вам, Нагим, он был опасен. Уж не он ли ведал, как вы за спиной Царя интриги плели? Не он ли знал, чего стоят ваши клятвы верности? Вы ведь при живом Государе только о своей мошне пеклись, а теперь, когда его нет, смеете