Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

видел Витгефта на «Аскольде». Я видел Макарова. Я видел Селиванова. Я видел Витте. Я видел Куропаткина. Я видел Ленина в Куоккале. Все они входили в круг через какой-то один разговор, в котором у них с моей стороны было что-то конкретное и человеческое, не служебное.

Сосо вошёл сегодня. И вошёл с одной чертой, которой у других не было: с горем, которое у него теперь будет до конца его жизни. И это, как ни странно, лучшая основа для нашего с ним длинного союза. Сосо, прошедший Катю, у меня будет работать иначе, чем Сосо, не прошедший её.

Я отвернулся от окна. Сел к столу. Достал тетрадь, которую вёз с собой в дорожной сумке. Открыл.

Записал короткой строкой:

«Тридцатое ноября седьмого года. Тифлис. Сосо. Катя умерла. Я приехал. Сосо принял. Уважение дал. К весне приедет в Петербург. Я ему даю место по нерусским народам. Это сложилось».

Закрыл тетрадь.

Из Тифлиса я уехал шестого декабря.

Сосо приходил ко мне ещё дважды за эти шесть дней. Один раз вечером третьего, на полтора часа. Один раз вечером пятого, на сорок минут. Оба раза разговаривали по простым делам: я ему рассказывал про мою работу в Петербурге, про газету, про Думу, про Кондратенко и Витте; он мне рассказывал про свою партийную работу в Закавказье, про Шаумяна, про Орджоникидзе (молодой человек двадцать одного года, грузин, кутаисский, по словам Сосо «горячий, верный, но без удержа»), про общую обстановку в крае. Мы оба избегали политических обобщений. Это были товарищеские беседы. Сосо к концу пятого вечера выглядел уже не так, как в первый: лицо ещё было тёмное, но в нём появилось то, чего не было в первой нашей встрече, — намерение жить дальше.

Шестого утром я уехал.

На вокзале меня провожал Шаумян. Сосо не пришёл — мы условились, что он не придёт, у него в этот день была партийная встреча, которую он отложить не мог. Шаумян мне подал руку.

— Николай Иванович.

— Степан Георгиевич.

— Спасибо Вам, что приехали. Сосо после Вашего приезда уже не такой, какой был до.

— Я знаю.

— Не за что.

Поезд тронулся. Шаумян остался на перроне, в его круглой папахе, маленькой фигурой у вагона. Я смотрел в окно, пока он не пропал.

В обратном поезде я долго сидел один. Артемий не лез. Я читал «Россию трудящуюся» за ноябрь, которую Северцов прислал мне в Тифлис с почтой, и думал.

Думал о том, что у меня в Тифлисе сложилось то, ради чего я там и нужен был. Не план. План у меня всегда складывается дома, в Петербурге, за столом. Сложилась встреча. Встреча Сосо со старшим, которого у него до сего дня в России не было. У него были Ленин и Шаумян по партии. У него была мать и сёстры Сванидзе по семье. У него был покойный отец, к которому у него было плохое отношение. У него был Кавказ. У него до сего дня не было того, чем я в этой жизни уже стал для Селиванова, для Линевича, для Кондратенко, для Витгефта, для Макарова, для Ленина. Не отца. Не наставника. Не вождя. А старшего товарища по делу, к которому можно прийти за советом, и который этот совет даст без отеческого приговора и без партийного указания.

У меня в моей советской памяти у Сосо до самой его смерти такого старшего товарища не появилось. Ленин ему был не товарищем, а вождём, и Сосо его всегда воспринимал как высшего; после смерти Ленина у Сосо высших не осталось вообще, и он сам стал высшим, что у него и сломало характер.

В этой жизни у Сосо я. Я ему не вождь. Я ему не партиец. Я ему старший по летам, по опыту, по чему-то ещё, чего я сам не могу назвать. Я ему буду рядом, пока я жив. После меня у Сосо останется Ленин, к которому у нас с ним уже сложилось общее отношение. А после Ленина у Сосо останется ту черта, которая у него от Кати и от меня, и которую он, я надеюсь, до конца жизни не потеряет.

«Несогласных не уничтожают. С ними договариваются».

Я эту фразу ему ещё не сказал. Я её ему скажу позже, в одной из наших длинных бесед в Петербурге, когда у нас с ним сложатся условия для неё. Но я её уже сейчас, в этом обратном поезде, начал готовить.

В Москве мы остановились на три часа. Артемий вышел на платформу за московским пирогом. Я остался в купе, дремал. К ночи мы пошли дальше.

В Петербург я приехал к утру одиннадцатого декабря.

Северцов встречал меня на Николаевском вокзале. Поклонился. Подал руку.

— Николай Иванович. С возвращением.

— Спасибо, Сергей Андреевич.

— Как съездили?

Я посмотрел на него.

— Хорошо, Сергей Андреевич. Лучше, чем я надеялся.

— Я рад.

— Я тоже.

Мы поехали через мост на Каменноостровский. По дороге Северцов мне коротко рассказывал петербургские новости за две недели моего отсутствия: Дума работает, Столыпин в обычном порядке, государь здоров, Витте в Государственном совете подал свою первую крупную записку (по налоговой реформе), Кречетов из Хабаровска прислал записку Павлову с новой дозировкой, газета вышла декабрьским номером в десяти тысячах подписчиков.

— Десять тысяч?

— Десять тысяч, Николай Иванович. Тер-Петросов мне писал, что к концу года будет двенадцать.

— Хорошо.

— Ленин Вас ждёт. Просил, чтобы Вы ему сообщили о возвращении.

— Сообщу сегодня.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— Государь о Вас спрашивал. Через граф Граббе. В прошлый четверг. Просил сообщить, как Вы вернётесь.

— Сегодня же напишу.

— Хорошо.

Дома меня встретили прежние обитатели каменноостровского дома: швейцар Иван Васильевич, кухарка Авдотья, Виттевская старая прислуга, которая после ухода Витте на покой осталась со мной по моей просьбе. Я их всех поприветствовал, прошёл к себе в кабинет.

Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Одиннадцатое декабря. Вернулся из Тифлиса. Сосо за мной. Газета десять тысяч. Государь спрашивал. Жизнь идёт».

Закрыл тетрадь.

Сел писать государю.

Глава 5

Сосо приехал в Петербург в апреле восьмого года.

Он телеграфировал мне из Тифлиса за неделю до выезда: «Николай Иванович еду тчк Петербург восьмого апреля поездом из Москвы тчк прошу встретить тчк сосо». Я ответил: «Жду тчк встречу тчк гродеков».

На вокзал я поехал лично. Со мной Артемий. Сосо