Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

я к Вашей партии отношусь со сложным чувством. Но это и не обязывает меня относиться к Вам как к врагу. Вы у меня в этом обзоре доказали, что у Вас государственная голова. Это для меня больше, чем Ваша партийная принадлежность. Я Вам это говорю откровенно». Я ему поклонился.

— Дальше.

— Дальше он мне задавал вопросы про мою жизнь. Про мать в Гори. Про сёстры жены. Про сына. Я отвечал коротко, как Вы сказали. Он слушал внимательно. Когда я сказал про смерть Кати, он долго молчал. Потом он сказал: «У меня одна сестра умерла в детстве. Я её помню. Ваше горе мне понятно». Я кивнул. Он перешёл к Туркестану ещё раз, по конкретным вопросам джадидизма. У меня с ним по джадидизму вышел получасовой спор. Он не был согласен с моим предложением о государственной поддержке.

— И что Вы ему сказали?

— Я ему сказал, что подавление джадидизма создаёт у нас в Средней Азии слой образованных мусульман, которые лишены легального хода в общественную жизнь, и которые поэтому уходят в радикальный политический ислам. Если их легализовать через образовательные субсидии, у нас получится в Туркестане прослойка лояльной модернизированной мусульманской интеллигенции, которая сама будет нашим партнёром в управлении краем. Если их продолжать подавлять, мы их сами загоним в подполье, и в этом подполье они станут для нас опасными.

— И что государь?

— Он сказал, что подумает. Что мой аргумент сильный, но что у него к мусульманскому модернизму свои сомнения по церковным основаниям. Он не отказал, но и не согласился. Сказал: «Я Вам ответ дам через месяц».

— Хорошо.

— И ещё одно. В конце аудиенции, когда я уже стоял у двери, он мне сказал одну фразу.

— Какую?

— «Иосиф Виссарионович. Я Вам благодарен, что Вы сегодня были откровенны со мной. У меня в моём положении мало откровенных собеседников. Я Вас прошу: оставайтесь таким же при следующих наших встречах. Я Вам обещаю то же самое со своей стороны». Я ему поклонился. Вышел.

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. У Вас получилось.

— Получилось. Не без Вашей подготовки.

— Подготовка моя была общая. Содержание ваше.

— Принимаю.

Мы помолчали. Артемий принёс чай. Сосо взял чашку.

— Николай Иванович. Я Вам ещё одну вещь скажу.

— Слушаю.

— Я к государю приехал с предубеждением. Я о нём в Тифлисе слышал привычные социал-демократические оценки: «Николашка Кровавый», «слабый», «жестокий», «фанатик». Я к нему ехал, ожидая увидеть человека, к которому у меня будет внутреннее презрение. Я с него начну работу с того, что я его презираю и работаю с ним только из тактики.

— И что Вы увидели?

— Я увидел человека, который мне не нравится по нескольким сторонам, но который не такой, как мне в Тифлисе говорили. Он не Кровавый. Он не слабый. Он не жестокий. Он не фанатик. Он сложный человек, с предубеждениями и с порядочностью. У него на лице видно, что он устал от своего места и что он хотел бы поделить своё место с кем-то. Я ему по моему обзору сегодня показал, что я могу часть его места взять на себя. Он это принял. Это для меня сегодня — не победа, а урок.

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам этот урок не подсказывал. Я знаю, что Вы его сами сегодня прошли. Я Вас за это уважаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы выпили по чашке чая. Сосо подумал.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

— Слушаю.

— У Вас в плане государя на каком году?

Я долго смотрел на Сосо.

Это был вопрос, который я Сосо в Тифлисе обещал себе не задавать раньше, чем через год. Я обещал себе, что я ему план не покажу до тех пор, пока не будет уверенности, что Сосо в этом плане готов нести свою часть. Сейчас был июль восьмого года. Прошло восемь месяцев с Тифлиса. Сосо у меня в канцелярии работал три с половиной месяца. Это было раньше моего срока.

Но Сосо спрашивал.

И Сосо имел право спрашивать.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу с одной оговоркой. У меня план в нынешнем виде ещё не выписан целиком, у меня в нём много открытых клеток. Я Вам отвечу по той части, которая уже сложилась. Если Вам потом понадобится больше, мы будем говорить ещё.

— Принимаю.

— У меня в плане государь на двенадцатом году. К двенадцатому году у меня по плану в России должно сложиться переустройство государственного управления. Формально государь остаётся на престоле. Фактически власть передаётся правительству, формируемому Думой. Государь от самодержавия отказывается добровольно. Этому переустройству предшествует крупное судебное дело по великокняжескому кругу: казнокрадство, корейские концессии, шпионаж в пользу иностранных кругов. Дело это лежит у меня в материале уже четыре года, оно постепенно собирается, к двенадцатому будет готово. Государь после этого дела поймёт, что у него в собственной семье нет опоры, и согласится на переустройство.

Сосо долго молчал.

— И место Ленина в плане?

— Председатель Совета министров после переустройства.

— И место моё?

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. У Вас место в плане ещё не определено окончательно. У Вас место будет — где-то на наркомате национальностей или на министерстве внутренних дел. Это решится не мной одним и не Лениным одним, а нашей с Лениным совместной работой ближе к двенадцатому году. Сейчас Вам важно одно: Вы у меня в плане есть. Не как использованный инструмент, а как один из трёх-четырёх человек, на которых это переустройство будет держаться.

Сосо долго молчал.

— Николай Иванович. Я Вам это запомню.

— Запоминайте.

— Я Вам в ответ скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Я к Вам в Петербург приехал, не зная, во что я вхожу. Я приехал, потому что Вы ко мне в Тифлис приехали в тяжёлый месяц, и я Вам этим обязан. Я думал, что я Вам в Петербурге буду работать секретарём по нерусским народам, и через два-три года решу, оставаться у Вас или возвращаться к партии. Я сейчас, через три месяца, понимаю, что я в нечто крупное входил. Я Вам сейчас скажу: я в это вхожу. Я свою часть несу.

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Это много.

— Это правда.

Мы