Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

В августе у нас в Европе случился Боснийский кризис.

Австрия аннексировала Боснию и Герцеговину пятого октября по новому стилю. Это была неожиданная акция, без согласования с великими державами, нарушающая Берлинский трактат семьдесят восьмого года. Сербия в ответ объявила частичную мобилизацию. Россия в моей советской памяти на этот кризис отреагировала колебанием: министр иностранных дел Извольский попытался получить от Австрии компенсацию (открытие проливов для русского флота), не получил, и после этого Россия публично заняла сторону Сербии, но без военной поддержки, что привело к унижению России в Европе.

В нашей жизни я в этот кризис вошёл подготовленным. У меня с Извольским были рабочие отношения, и я с ним успел за лето поговорить о Балканах два раза — без прямого совета, но обозначая контуры. Когда пятого октября пришла телеграмма о боснийской аннексии, я в тот же вечер пришёл к Столыпину.

— Пётр Аркадьевич. Я Вас прошу не позволять Извольскому пускать Россию в Боснийский кризис.

— Николай Иванович. Какой Вы видите выход?

— Россия в этом кризисе наблюдает. Не поддерживает Сербию активно. Не поддерживает Австрию. Делает официальное заявление: «Россия с тревогой следит за нарушением Берлинского трактата и призывает великие державы к скорейшему урегулированию через дипломатические каналы». Дальше не идёт.

— А Сербия?

— Сербия за нас не воюет, нам за неё не воевать. Сербия маленькая страна с большой амбицией. Если мы за неё воюем сегодня, мы за неё воюем и завтра, и послезавтра. Каждый балканский конфликт нас будет втягивать. У нас своих кризисов хватит на ближайшие десять лет, балканские нам не нужны.

— А панславизм?

— Пётр Аркадьевич. Панславизм есть идеология, не государственная стратегия. Государь у нас всегда панславист по чувству. Но Россия не должна воевать ради чувств одного человека, даже если этот человек — государь. Я Вам сейчас говорю не из либерализма, а из расчёта. Война с Австрией обойдётся нам в полмиллиона жизней и в десять лет восстановления. Дума не утвердит военных кредитов. У нас по всему правому крылу пройдёт раскол. У нас половина страны окажется против войны. Я бы Вам советовал держать Россию подальше.

Столыпин долго молчал.

— Николай Иванович. Я Вашу логику принимаю. Я Извольскому буду возражать. Я с государем буду об этом говорить.

— Спасибо.

Государь к этому вопросу прислушался не сразу. У него было сильное эмоциональное движение в сторону Сербии. Извольский ему предложил жёсткую линию. Столыпин предложил мягкую. Я через Куропаткина (которого я в этом году подсадил в Государственный совет в почётное участие, по образцу Витте, после того как Куропаткин вышел из военного министерства в марте) подал свою параллельную записку. Государыня-мать, к которой я через её доверенного фрейлину передал свою точку зрения, тоже подтолкнула в сторону мягкой линии. К концу октября государь принял решение. Россия делала официальное заявление, мягкое по форме, твёрдое по содержанию: «Россия с тревогой следит… призывает к скорейшему урегулированию…». Мобилизации не объявляли. Военных кредитов в Думу не вносили. Сербии официально сочувствовали, неофициально передавали через посредника, что воевать за неё не будем.

Это был поворот. В моей советской памяти Россия в этот кризис попала глубоко. У нас здесь Россия из него вышла без потерь. Французская пресса написала о нас в раздражённых тонах: «Россия отказывается от своей исторической миссии на Балканах». Я в этом моменте впервые увидел трещину между Россией и Францией.

Эта трещина у меня в плане была обозначена давно. Россия в моей памяти к четырнадцатому году превратилась в основную сухопутную силу Антанты, которая защищала Францию от Германии и проигрывала в этой защите свою империю. Если эта трещина сейчас расширится, к четырнадцатому году у России будет возможность от Антанты отойти. А отход от Антанты — это нейтралитет в большой европейской войне.

Я через Сосо в эти осенние месяцы попросил поработать над запиской по русско-французским отношениям. Сосо за два месяца сделал записку на тридцать страниц. По ней получалось: Франция нам политически нужна меньше, чем нам нужны мирные отношения с Германией и Австрией; Франция нам нужна как торговый партнёр и как источник займов; военный союз с ней нам опасен. Я записку прочёл, передал Столыпину, потом государю. Государь записку прочёл. Сказал: «Иосиф Виссарионович второй раз пишет, и второй раз я с ним согласен». Это была хорошая фраза.

К концу октября я сел и подвёл итог году.

В тетради я записал короткой строкой:

«Восьмой год. Сосо в Петербурге. У государя принят. Туркестанская записка прошла. Боснийский кризис обошли без втяжки. Франко-русская трещина наметилась. Газета пятнадцать тысяч подписчиков. Дума работает. Столыпин со мной советуется. Кондратенко в Думе работает. Ленин в Петербурге работает. У меня сложилось. Я готов к девятому году».

Закрыл тетрадь.

За окном был октябрьский Петербург. Снег ещё не выпал, но воздух уже зимний. С Невы шёл холодный ветер. На Каменноостровском проспекте горели фонари. У соседнего дома лаяла собака. Артемий внизу прокричал на кухарку, что чай остывает.

Я подумал, что у меня здесь, в этом доме, в этом городе, в этой работе, сложилась вторая часть моей второй жизни. Хабаровская кончилась. Петербургская идёт. У меня здесь круг шире, работа тоньше, ответственность крупнее. У меня здесь Сосо вошёл, и это означает, что у меня в круге появилась смена. Если со мной что-нибудь случится в ближайшие два-три года, Сосо у меня будет младшим, который мою линию подхватит.

Это и было то, к чему я в эту жизнь пришёл.

Я отвернулся от окна. Сел в кресло. Артемий принёс самовар.

— Артемий.

— Ваше высокопревосходительство.

— Ты сегодня тоже устал?

— Я-то простой. Не устаю.

— Простой и крепкий.

— Так точно.

Мы выпили чая. Артемий ушёл к себе. Я остался в кресле.

Подумал, что завтра — четверг, у меня день обедов с Кондратенко. У меня в среду были думские прения по бюджету, я их пропустил, на них ходил Кондратенко. Завтра он мне принесёт сводку. Послезавтра — суббота, у меня обед с Лениным и Сосо у меня здесь. Потом воскресенье, у меня выходной. В понедельник Государственный совет. Во вторник у меня встреча с Извольским по итогам Боснийского кризиса. В среду у меня заседание у государя по бюджету восьмого года.

Это была не неделя приключений. Это была неделя работы.

Это и есть, что хорошее.

Я лёг спать в одиннадцать. Заснул быстро.

Татьяна Ивановна в эту ночь не приходила. Она в эти дни обыкновенно не приходила, она приходила