Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

никаких партийных заявлений с Вашим именем. Это компромисс, заключённый при посредничестве человека из Петербурга. Имя моё в этом компромиссе не звучит. Имя Ваше тоже не звучит. Звучит «при посредничестве Государственного совета». Это понятно?

— Понятно.

— И третье. Если Вам в Баку что-нибудь будет угрожать лично, Вы возвращаетесь немедленно. Лично — я имею в виду охранке местной, какой-нибудь подставе со стороны хозяев или со стороны наместника. У Вас в Баку могут быть враги, какие Вашему приезду рады не будут.

— Я это понимаю.

— Тогда поезжайте.

Сосо встал.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вам обещаю одно. Я в Баку привезу либо компромисс, либо пустые руки. Ничего другого я Вам не привезу. Я Вас этим не подведу.

— Я знаю, Иосиф Виссарионович.

Мы пожали руки. Сосо вышел.

В тот же вечер я был у Столыпина. Он мне выдал короткое поручение для Сосо: «Чиновник для особых поручений канцелярии члена Государственного совета И. В. Джугашвили командируется в Бакинскую губернию для содействия урегулированию трудового конфликта на нефтепромыслах в качестве посредника. Полномочия посредника: переговоры со сторонами без обязательств для правительства. Подпись Столыпин. Печать». Я к этому добавил частное письмо к наместнику Воронцову-Дашкову, в котором писал, что Сосо моё доверенное лицо и что я прошу его принять и оказать содействие.

Курьер с поручением и письмом приехал к Сосо к восьми вечера.

Сосо в десять выехал.

В Баку он был тридцатого. От него телеграммы шли каждые два-три дня, в частном тоне:

«Гродекову петербург тчк В Баку прибыл тчк наместник принял по бумаге Столыпина тчк хозяева согласились на встречу через три дня тчк рабочие готовы слушать тчк положение пока без обострения тчк сосо».

«Гродекову петербург тчк Прошла первая встреча с хозяевами тчк выслушали тчк обещали ответ через два дня тчк рабочих успокаиваю тчк сосо».

«Гродекову петербург тчк Хозяева согласны на восьмичасовой день для подростков и женщин тчк отказываются для мужчин тчк предлагают компромисс девять часов для всех тчк рабочие колеблются тчк прошу совета тчк сосо».

Я Сосо ответил телеграммой:

«Сосо баку тчк Девять часов принимать тчк это плохо для рабочих но это первый шаг тчк через два года вернуться к восьмичасовому тчк гродеков».

Сосо ответил через сутки:

«Гродекову петербург тчк Принято тчк рабочие согласились на девять часов с условием пересмотра через два года тчк хозяева согласились на пересмотр тчк фабричная инспекция предусмотрена через губернское присутствие тчк тарифы повышены на двенадцать процентов тчк забастовка прекращена сегодня в десять утра тчк жертв нет тчк сосо».

Я телеграмму прочёл. Долго сидел.

В моей советской памяти бакинская забастовка девятого года была подавлена войсками. Жертв было сорок человек убитыми, около ста ранеными. Это в моей памяти стояло как один из эпизодов «столыпинской реакции». А у нас в этой жизни в этот же февраль-март девятого года Сосо в Баку без выстрела свёл хозяев и рабочих к компромиссу.

Это был первый случай, когда Сосо самостоятельно провёл крупное практическое дело. Не записку. Не аудиенцию. Не аппаратную работу. А посредничество в реальном конфликте, с реальными жертвами на кону. И провёл его так, что жертв не было.

Я записал в тетради:

«Февраль-март девятого. Сосо в Баку. Компромисс без выстрела. Девять часов для всех, пересмотр через два года, инспекция, тариф плюс двенадцать. Это сделал он. Я в нём не ошибся».

Сосо вернулся в Петербург в конце марта. Я его встречал на вокзале. Он вышел из вагона усталый, с потемневшим лицом, но с ясными глазами. Мы пожали руки.

— Иосиф Виссарионович.

— Николай Иванович.

— Поехали обедать.

— Поехали.

В коляске Сосо мне рассказывал подробности. Хозяева оказались сложнее, чем он думал: у них в их кругу были два-три человека, которые требовали разгона забастовки войсками, потому что они через войсковой разгон надеялись поднять цены на нефть из-за «нестабильности» и заработать на спекуляции. Сосо это раскрыл к концу первой недели через своих партийных людей. Он этих троих после раскрытия припёр к стенке отдельно: «Если Вы будете толкать на войсковой разгон, я Ваши спекулятивные планы передам в Министерство финансов через Государственный совет. У вас будет уголовное дело». Они отступили. После этого хозяева согласились на компромисс. Рабочих было проще: у них партийная дисциплина работала через Шаумяна.

— Сосо.

— Слушаю.

— Я Вам один комплимент скажу.

— Скажите.

— Вы в Баку сегодня впервые в Вашей жизни сделали то, что обычно в государственной практике делает министр или товарищ министра. Вы свели стороны конфликта к компромиссу, опираясь не на формальные полномочия, а на личные отношения и на ваше понимание дела. Это не партийная работа. Это государственная работа. У Вас это получилось. Это для меня сегодня крупное событие.

Сосо долго молчал.

— Николай Иванович. Спасибо.

— Не за что.

— У меня к Вам тоже скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Я в Баку понял, что Ваша линия с компромиссом работает. Я в моей партийной голове до сих пор думал, что компромисс есть слабость, что компромисс есть откладывание главного решения. Я в Баку увидел, что компромисс есть результат. Если у меня в феврале была забастовка с угрозой войсковой расправы и сорока жертвами, и если у меня в конце марта забастовка прекращена без жертв, с реальными улучшениями для рабочих, — это есть результат. Не идеальный. Не победительный. Но результат. Я бы своей партийной головой это раньше не увидел.

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам это слово запомню.

— Запоминайте.

Мы доехали до Каменноостровского. Артемий ждал у двери. Он Сосо обнял за плечи, без слов. У него к Сосо было такое же стариковское отношение, какое у него было ко всему моему кругу.

В апреле я получил ответ из Оптиной пустыни.

Письмо пришло от настоятеля Оптиной, отца Венедикта, через моего хабаровского отца Серафима. Текст был короткий:

«Многоуважаемый Николай Иванович. По Вашей просьбе обсудили в братии. У нас есть один старец, которому в Вашем поручении мы можем доверить. Имя его — иеромонах Феодор, в миру Феодор Иванович Розанов, шестьдесят семь лет, родом из Тверской губернии, в Оптиной живёт двадцать восемь лет. Известен как тихий старец, не любящий шума. Не любящий разговаривать с мирскими о государственных делах. Молится много, говорит мало. У него к молитвам особый дар, какой братия признала. Если Вы пожелаете, он приедет в Петербург в мае. Жить может в нашем подворье. От Александра-Невской