Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

с ним раньше не было. У нас раньше были разговоры на политические темы, по обзорам обстановки, по конкретным проектам. У нас сегодня был разговор о его собственной партии — о том, как ему её перестроить под мой план. И Ленин ко мне за этим разговором пришёл сам. Это значило, что у него в его собственной партийной голове он уже воспринимает меня не как стороннего советника, а как соучастника в его внутрипартийных решениях.

Это было крупно.

Это значило, что Ленин у меня уже не «союзник по плану», а часть круга в полном смысле.

С Витте у меня в эти же недели март-апрель шло другое.

Витте с осени девятого года жаловался на сердце. Кречетов, который к нему приезжал в Петербург в декабре по моей просьбе, посмотрел его и сказал: «Сергей Юльевич, у Вас стенокардия. Не острая, но устойчивая. Я Вам в подмосковный дом порекомендую не возвращаться один: Ваше сердце требует, чтобы Вы у себя были рядом с врачом и с близкими, не в одиночестве». Витте согласился. Он переехал в свой петербургский дом на Каменноостровском (не тот, где я жил, а его собственный, рядом с моим), забрал к себе жену и двоюродного племянника с семьёй. По его словам в декабре, ему «лучше».

В феврале десятого года он мне в один из вечеров сказал:

— Николай Иванович. Я хочу с Вас попрощаться.

Я посмотрел на него.

— Сергей Юльевич. Куда?

— Я в Государственном совете больше работать не могу. У меня каждое заседание выходит сидеть три-четыре часа. После третьего часа сердце начинает давать. Я выхожу на середине, дышу в коридоре. Это меня самого огорчает, и я Совету мешаю. Я решил уйти на полный покой.

— Я Вас понимаю.

— Я хочу, чтобы Вы знали, что моё уйти не означает, что я с Вами и с делом расстаюсь. Я Вам у себя дома буду открыт всегда. Если Вам нужна моя помощь по любому вопросу, заходите. Если Вам нужны мои связи, я их Вам передаю целиком: я Вам список людей, к которым Вы можете подойти от моего имени, дам. Я Вам это всё передаю, потому что я знаю, что Вы это используете правильно.

Я долго смотрел на Витте.

— Сергей Юльевич. Это много.

— Это столько, сколько я могу.

Мы пожали руки.

В марте Витте написал прошение об отставке от обязанностей члена Государственного совета. Государь его принял с почестями. На прощальном заседании было сказано много обычных слов; Витте говорил коротко, благодарил Государственный совет за совместную работу, мне поклонился отдельно. После заседания он со мной обнял на лестнице. У него глаза были влажные.

После Витте у меня в Государственном совете стало тише. Витте был тот, кто умел держать на себя крупные финансовые и экономические темы. Без него у меня в Совете осталось трое-четверо людей, которые в финансах что-то понимали, но не на его уровне. По частному моему расчёту, Витте у меня в Совете был четверть всей реальной работы. После его ухода эта четверть распределилась между мной и Кондратенко (Кондратенко в Совет не входил, но я с ним по экономическим вопросам консультировался ежедневно).

Я в марте сел и подвёл итог Витте.

В тетради я записал короткой строкой:

«Март десятого. Витте на покой. Сергей Юльевич у меня в этой жизни был тот человек, который меня в Петербурге в шестом году принял за своего. Без него у меня не было бы Петербурга. Без него у меня не было бы Манифеста о Думе, и не было бы Портсмута, и не было бы амнистии, по которой Ленин ходит свободно. Витте у меня в плане двенадцатого года не доживёт. Я к этому морально готов. Я ему благодарен пожизненно. Я обещание ему — рассказать первому о моих планах — буду выполнять до его смерти».

Закрыл тетрадь.

В апреле государь меня вызвал. По частной записке через граф Граббе. Я приехал в Александровский дворец двадцать третьего апреля.

Государь меня встретил в малом кабинете. У него лицо было утомлённое. У него за три месяца после выборов в третью Думу шла тяжёлая работа: формирование новой обстановки в Думе, переговоры с фракциями, давление со стороны правого крыла, которое выборы не радовали.

— Николай Иванович. Я Вас вызвал по одному вопросу.

— Слушаю, Государь.

— Меня в правом крыле и Победоносцев, и великие князья Сергей Михайлович и Николай Николаевич, и кое-кто из дворянской партии в эти недели ходят и шепчут одно и то же. Что у меня в новой Думе сто двадцать четыре социал-демократа. Что это в России катастрофа. Что я этого допустить не должен. Что я должен Думу распустить, изменить избирательный закон ещё резче в пользу помещиков, и перейти к управлению через указы по восемьдесят седьмой статье.

Я долго смотрел на государя.

— И что Вы им отвечаете, Государь?

— Я им до сих пор отвечал «я подумаю». Я в этом «подумаю» сидел два месяца. Я больше сидеть не могу. Они от меня требуют ответа. Я Вас вызвал, потому что я Вам этот вопрос задам прямо: что мне с ними делать?

Я подумал. Подержал паузу.

— Государь. Я Вам отвечу прямо. Этим людям ответить «нет». Не вежливо. Не двусмысленно. Прямо.

— Как?

— Я бы предложил так. Государь принимает их в общей аудиенции, не по одному. Государь выслушивает все доводы. Государь после этого говорит одну фразу: «Господа. Я вас выслушал. Я Думу не распущу. Я избирательный закон менять не буду. Я по восемьдесят седьмой статье управлять не буду. У меня в Думе сто двадцать четыре социал-демократа избраны русским народом по русскому закону. Я их буду слушать, и я с ними буду работать, как с остальными депутатами. У меня в этом моя решимость окончательная. Спасибо за беспокойство, я вас отпускаю».

Государь долго молчал.

— Николай Иванович. Это резко.

— Это резко.

— Я не уверен, что у меня хватит на это духа.

Я долго смотрел на государя.

— Государь. Я Вам этот вопрос задам сам. У Вас в феврале манифест о Думе шёл из Ваших собственных рук. Вы тогда сказали «жду от вас работы». Эти ваши слова до сегодняшнего дня — Ваше единственное слово к Думе, какое у Вас было сказано открыто. Если Вы сегодня прогнётесь под правое крыло и Думу распустите, у Вас в Вашем собственном слове появится трещина.