Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

— Николай Иванович.

— Слушаю, Сергей Юльевич.

— Я Вам этот план приму. Я Вам в этом плане одно скажу: он лучше всего, что я Вам мог себе представить. Я Вам в нём верю.

— Спасибо.

— Я Вам в нём одно одобрение скажу. Государь у Вас в этом плане остаётся на престоле. Это, может быть, самое важное. У Вас в этом — Россия. Если Вы у государя сейчас корону снять, у Вас в России восстание сорока миллионов крестьян. Если Вы у государя корону оставить, у Вас в России переустройство без восстания. Вы это, я вижу, понимаете. Я Вам в этом одобрение.

— Спасибо, Сергей Юльевич.

— Не за что. И ещё одно.

— Слушаю.

— Я Вам в этом плане до двенадцатого года не дойду. Я Вам говорю с прямотой умирающего: мне до двенадцатого осталось два-три месяца. Я в этом доме лежу и считаю. Я в этом не пугаюсь. У меня позади сделано. У меня в моём активе Портсмут, Манифест о Думе, Ленинская амнистия (через закон, я знаю, что это была Ваша идея, но я её провёл), много мелкого, и наша с Вами дружба. Я ухожу с этим. Я в Вашем плане не доживу, но я в нём в моих руках лежу. Вы у меня в Государственном совете моё место не закроете до двенадцатого. Я Вас прошу: после моей смерти моё место не закрывайте, оставьте свободным. Это будет Ваша моя память.

Я долго смотрел на Витте.

— Сергей Юльевич. Я Вам это обещаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки. У него рука была холодная, тонкая, не такая, как пять лет назад, когда мы с ним впервые обнимались на Николаевском вокзале.

Я вышел из его дома. Артемий ждал в коляске.

— Артемий.

— Слушаю.

— Едем домой.

— Едем.

В коляске я долго молчал.

Я думал, что у меня сегодня в этом доме на Каменноостровском произошло прощание. Витте ушёл из моей жизни сегодня. Он у меня в Государственном совете будет числиться до своей смерти; он у меня в живой части жизни уже отошёл. Я завтра к нему ещё пойду, и послезавтра пойду, и через неделю пойду. Я с ним буду разговаривать. Но эти разговоры будут не работой, а проводами.

Я в моей жизни уже прощался с одним близким человеком. С Татьяной Ивановной. Тогда я через это прошёл сам, без помощников. Сейчас, в этой жизни, я через это снова прохожу. Только в этой жизни у меня помощники есть. У меня Сосо. У меня Артемий. У меня Северцов. У меня Ленин. У меня государь. У меня государыня-мать.

С ними мне легче.

В августе Витте умер.

Он умер во сне, на восьмое августа, ровно через две недели после моего последнего к нему визита. Похороны были на десятое в Александро-Невской лавре. Государь приехал лично. Это было первое его публичное появление на похоронах человека не из императорской семьи за последние три года. Кадеты, октябристы, социал-демократы — все были. Куропаткин, Кондратенко, Ленин, я. Гольдман, который к этому году уже плохо ходил, приехал на коляске.

Я на похоронах не плакал. Я плакал ночью дома, у себя в кабинете, в одиночестве. Артемий ко мне в эту ночь не заходил. Он понимал.

В сентябре я записал в тетради подробно. Не как обычно, короткой строкой, а большим текстом.

'Восьмое августа десятого года. Сергей Юльевич Витте умер. Он у меня в этой жизни был первый из крупных людей, кто меня в Петербурге принял своим. Я к нему в шестом году пришёл с Хабаровска как обыкновенный областник. Он меня принял как товарища. Без него у меня в Петербурге ничего бы не сложилось.

Он мне до конца жизни сохранил доверие. Он мне в июле принял план двенадцатого года и одобрил. Он мне свою отставку в шестом году объяснил тем, что у него крупная голова не для рутины. Я к этой формуле буду возвращаться до конца моих дней.

Я ему пожизненно благодарен. И я ему обещание держу: его место в Государственном совете оставлять свободным до двенадцатого года.

С его уходом у меня в круге первая большая дыра. У меня в круге был Витте. Сейчас у меня в круге нет Витте. У меня в круге Сосо, Ленин, Куропаткин, Кондратенко, государь, государыня-мать, Селиванов в Хабаровске, Северцов, Кречетов, Гольдман, Артемий. Витте был особый. Без него я работаю иначе. Я к этой работе привыкну, но я знаю, что у меня в груди до конца дней будет тёплый камешек на той полке, где у меня лежит память Витте.

Татьяна Ивановна. Витте. Это в моей жизни два прощания. Будут ещё. Я к этому готов'.

Закрыл тетрадь.

В сентябре в Петербурге пошёл осенний дождь. Я работал, как работалось. Дума под новым составом начала свою сессию. Столыпин держал правительство в обычном порядке. Государь у меня бывал в гостях раз в две недели (это была у нас новая привычка: после моего апрельского разговора с ним он начал заходить ко мне не на Каменноостровский, а ко мне домой, без свиты, на час-полтора, по вечерам в среду).

Сосо у меня в канцелярии работал плотно. У него к концу десятого года в его обиходе было уже двенадцать кандидатов на места в нерусских окраинах: Орджоникидзе по Кавказу, Микоян по Армении, два татарина по Поволжью (Султан-Галиев и Сейид-Гирей Аитов), узбек по Туркестану (Файзулла Ходжаев), казах по Степному краю, ещё несколько. Сосо их подбирал сам, отбирал по собственному критерию: ясная голова, готовность работать в государственной структуре, без догматической партийности, со знанием родного языка и с уважением к русскому языку. Я ему в этой подборке не вмешивался. У него получалось лучше моего.

К декабрю я подвёл итог году.

«Десятый. Третья Дума со ста двадцатью четырьмя социал-демократами. Государь правому крылу отказал в роспуске. Алексей под Кречетовским режимом. Витте ушёл, Витте умер. Сосо собрал кадровую группу по нерусским народам. У меня по плану ещё два года. У меня по здоровью — Кречетов сказал „до двенадцатого должны дойти живым“. Я обещал».

Закрыл тетрадь.

За окном был декабрьский Петербург. Снег. Тишина. Артемий внизу разогревал ужин.

Татьяна Ивановна снилась мне в ту ночь короткое.

— Сергей.

— Таня.

— Сергей Юльевич у нас тут.