Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

Эту трещину Вам уже не залатать никаким манифестом. У Вас вся работа последних четырёх лет пойдёт прахом. Я бы Вас просил: вспомните, кем Вы хотели быть в феврале пятого года. Будьте тем же сейчас.

Государь подошёл к окну. Постоял там долго.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вам приведу одно возражение. Не моё, а правого крыла. У них логика такая: сто двадцать четыре социал-демократа в Думе означают сто двадцать четыре революционера в государстве. Что у нас государство держится на тонкой нити. Что эти сто двадцать четыре, если им дать волю, через два-три года Россию свалят в революцию по типу французской семьдесят восьмого, восьмого, простите, восемьдесят девятого года. И я их буду виноват.

— Государь. У этих ста двадцати четырёх их вожак — Ленин. Ленин у нас в Петербурге уже три года. Он у нас не свалил государство в революцию. Он у нас с Думой работает по правилам. Он у нас не подложил под Вас ни одной бомбы. Если бы у этих людей было намерение свалить государство, у них было бы три года, и они не успели бы или не захотели. Они не успели и не захотели не потому, что не могли. Они не успели и не захотели, потому что они в Думе работают, а не в подполье. У них в Думе работа более перспективная, чем в подполье. Это, Государь, наша с Вами совместная заслуга. Вы их не подавили, я их не предал, они в ответ Россию не свалили. Это сегодня результат шести лет совместной работы.

Государь долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. У меня к Вашей логике одно ограничение.

— Слушаю.

— Логика Ваша строится на том, что Ленин и социал-демократы — рациональные люди. Что они в своих расчётах ведут себя по разумному, по человеческому. У меня к этому есть сомнение. У меня в моей семье есть один родственник, который мне обыкновенно говорит: «Государь, эти люди — фанатики. У них в их фанатизме разумной логики нет. Они сегодня с тобой работают по правилам, а завтра они тебя на дыбу». Я этот аргумент у себя в голове ношу не как мою мысль, а как ту, какую мне подкладывают.

Я кивнул.

— Государь. Я этот аргумент знаю. Я Вам на него отвечу так. Социал-демократы — не однородная масса. У них среди них есть рациональные и фанатики, как у любой партии. У них рациональные сейчас наверху. Ленин — рациональный. Мартов — рациональный. Плеханов — рациональный. Если у них наверху сменятся фанатики, у нас будет другая обстановка. Сегодня у них наверху не фанатики. Сегодня с ними можно работать. Сегодня надо работать. Не «можно», а «надо».

— И если они сменятся?

— Если они сменятся, у нас будет другая обстановка, и мы будем поступать по той обстановке. Сегодня поступаем по сегодняшней.

Государь долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Это, я Вам скажу, ответ.

— Спасибо.

— Я их приму в общей аудиенции. Я им скажу то, что Вы мне сейчас написали. Я Вам в этом доверю.

— Спасибо, Государь.

— Не за что.

Мы помолчали. Государь налил мне чая. Подал. Я взял.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос. По другому делу.

— Слушаю.

— У меня Алексей.

Я кивнул.

— Я Вам скажу, что у нас в эти месяцы. У Алексея ещё в феврале случился кризис, на который Александра пугалась. Он упал в саду, ушиб колено, и у него началось сильное кровотечение в сустав. Доктор Деревенко с ним работал две недели, остановили. После этого Александра в течение трёх недель не отходила от него. Сейчас он лучше, но не совсем хорошо. У него на колене держится отёк, который то проходит, то возвращается. Доктор Деревенко говорит, что это будет с ним всю жизнь. У него с гемофилией каждое ушибление — событие.

— Я знаю, Государь.

— И я к Вам с вопросом. У Вас в Хабаровске был доктор Кречетов. Я о нём знаю по Вашим письмам. Я о нём знаю по тому, что Витте сын у него три года назад вылечился. Я к Вам с вопросом: можно ли его в Петербург ещё раз вызвать. Для Алексея.

Я долго смотрел на государя.

— Государь. Я Кречетова вызову. Я ему сегодня же напишу. Он мне в ответ напишет через неделю, я Вам сообщу.

— Спасибо.

— Не за что. И ещё одно, Государь.

— Слушаю.

— Кречетов в гемофилии не специалист. Он по детским болезням специалист. По гемофилии у нас в России нет специалистов, и за границей тоже мало кто этим занимается. Кречетов поможет Алексею по общему состоянию, по укреплению, по режиму. Гемофилию он не вылечит. Я Вас прошу: не ждите от него чуда. Ждите от него хорошего врача.

— Я хорошего врача жду. Чуда я перестал ждать.

— Хорошо.

Мы пожали руки.

Государь у меня в эту встречу мне показался уставшим, но не сломленным. У него в эти месяцы шла тяжёлая работа со всех сторон, и он её несёт. У него получалось. У него на лбу была та морщина, какая у него появилась в шестом году, но в глазах было то самое спокойствие, какое появляется у человека, который перестал бояться своего собственного положения.

Я уехал из Александровского дворца с чувством, какого у меня в начале этой петербургской работы не было. С чувством, что государь у меня сегодня показал ту перемену, какую я в нём за эти четыре года пытался укрепить. Он перестал быть нерешительным мальчиком на троне. Он стал работающим человеком, который знает, что у него есть собственное мнение, и который этим мнением может руководствоваться.

В мае Кречетов приехал.

Он сошёл с Транссибирского поезда в своём чёрном пальто, с саквояжем, без всякой свиты. Я его встречал на Николаевском вокзале сам. С нами был Артемий.

— Дмитрий Львович.

— Николай Иванович.

Мы пожали руки. Артемий взял саквояж. Кречетов на меня посмотрел внимательно.

— Николай Иванович. Вы у меня сейчас в смотре нуждаетесь.

— Это после, Дмитрий Львович. Сначала Алексей.

— Сначала Алексей.

Мы поехали к Витте. Я Кречетова поселил у себя, в той же комнате, где он жил в шестом году. Артемий ему перенёс вещи. Кречетов помылся, переоделся, спустился ко мне в кабинет.

— Николай Иванович. Расскажите мне всё, что знаете, об