Волкодав 2 - Аристарх Риддер

была обращена в персональную кормушку для животного, и животное при этом не испытывало ни малейших угрызений совести, если, конечно, у немецких догов бывают угрызения совести, в чём я лично сомневался.

— Я теперь стул подставляю, — сказала Милица. — К ручке. Он стул не отодвигает. Пока.

«Пока» было произнесено с мрачной уверенностью человека, который знает, что противник учится быстрее, чем ты успеваешь строить оборону.

— Во-вторых, — продолжила она, и в голосе её появилась нота, которую я бы назвал «сдержанным ужасом». — Ванная. Гостевая ванная.

— Что с ней?

— Я там стирку затеяла, мистер Фуллер. В четверг. Бельё замачивать. Набрала полную ванну воды, тёплой, с мылом, положила простыни отмокать и пошла на кухню кофе поставить. Возвращаюсь через десять минут — а там ОН.

— Рекс?

— Рекс, — подтвердила Милица таким тоном, каким произносят имя стихийного бедствия. — Лежит в моей воде, эта зверюга, среди простыней, и смотрит на меня, как сибарит. Морда довольная. Лапы врастопырку. Одно ухо торчит, другое лежит. Простыни под ним. Мыло в воде. Всё это вместе — уже не бельё, мистер Фуллер, это уже что-то другое, чему я даже названия не подберу.

— Ты его вытащила?

Милица посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который задал вопрос, ответ на который очевиден.

— Мистер Фуллер, он весит больше, чем я. Я ему говорю: «Вылезай!» Он на меня посмотрел — и отвернулся. Отвернулся, мистер Фуллер. Как будто я ему горничная, а не я. Я тогда принесла веник. Не бить, боже упаси, а показать. Поводила веником перед мордой. Он понюхал веник, вздохнул и закрыл глаза. Вздохнул, мистер Фуллер. Как будто я ему мешаю.

— И что ты сделала?

— А что сделать? Ушла. Через полчаса он сам вылез. Мокрый, в мыле, с куском простыни на спине. Прошёл по коридору. По лестнице. По гостиной. Везде — лужи и мыльные следы. Час вытирала.

Она помолчала, и в голосе её появилась нота уже совсем другая — тихая, виноватая.

— А простыни, мистер Фуллер, две штуки… он когтями. Когда вылезал. Теперь только на тряпки. Совсем новые были, те самые, что я на прошлой неделе купила, помните, вы мне двенадцать долларов давали на комплект? Я уже новые купила. Сама. За свои. Моя вина, мистер Фуллер, не уследила.

— Милица, — сказал я, — верну я тебе эти двенадцать долларов. И не твоя это вина, а моя. Я пса в дом привёл, я и плачу.

Она покачала головой, но возражать не стала. Просто кивнула и отвела глаза, и в этом жесте было больше достоинства, чем в любом монологе.

Потому что Милица ворчала на Рекса примерно так же, как ворчат на младшего ребёнка: громко, убедительно и без малейших последствий. А за порванные простыни готова была заплатить сама, из своих сорока долларов в месяц, потому что простыни были на её ответственности, а ответственность для неё была важнее денег.

— И в-третьих, мистер Фуллер, — сказала она, и тут голос её стал особенно ровным, что у Милицы всегда означало высшую степень негодования. — Миссис Паттинсон.

— Что случилось?

— Пришла. В субботу. С пирогом. С Дороти.

Я мог себе это представить. Миссис Паттинсон приходила примерно раз в две недели, с очередным пирогом и племянницей Дороти, в надежде, что холостой федеральный агент наконец оценит кулинарные и прочие достоинства девушки. До сих пор между Дороти и мной стояла моя занятость и мой характер. Теперь между Дороти и мной встал Рекс.

— Мирко открыл дверь, — сказала Милица. — Этот негодяй выскочил. Мимо Мирко, мимо меня. Прямо к ним. Дороти на крыльце, в шляпке, в перчатках, с улыбкой, всё как положено. А тут из двери вот это! — Милица кивнула на Рекса. — И прямо к ней. Нос — вот сюда. — Она показала куда-то в район бедра. — Дороти завизжала. Визг стоял, мистер Фуллер, как на пожаре. Миссис Паттинсон от визга уронила пирог. На крыльцо. Блюдо не разбилось, потому что блюдо жестяное, но пирог — вывалился. На ступеньку. А этот — подошёл и съел. При них. На глазах. Дороти всё ещё визжала, а он уже доел. И облизнулся.

Я представил себе эту картину: крыльцо, Мирко в дверях, Рекс на ступеньке, раздавленный пирог на жестяном блюде, Дороти Паттинсон в перчатках и шляпке, хватающая ртом воздух, и миссис Паттинсон, которая видит, как дело её жизни — выдать племянницу за приличного мужчину — рушится под лапами немецкого дога, пожирающего черничный пирог. Мне было одновременно неловко и смешно, и неловкость, к слову, была скорее формальной, потому что миссис Паттинсон с её сватовством давно стояла у меня поперёк горла.

— Теперь миссис Паттинсон говорит всему кварталу, что у вас в доме бешеное животное и какой-то иностранный мальчишка, а самого хозяина нет, и что она будет жаловаться кому-то, я не запомнила кому. Шерифу или сентатору. Она говорила быстро и громко, а я при ней вытирала крыльцо. Блюдо я помыла и вернула. Она блюдо взяла, но посмотрела так, как будто я ей не блюдо вернула, а оскорбление нанесла.

— Милица, — сказал я, — спасибо. Я поговорю с миссис Паттинсон.

— Поговорите, — кивнула она.

Помолчала. Убрала чашки. Вытерла стол. И уже на пороге кухни, спиной ко мне, сказала негромко:

— Я ему лежанку сшила мистер Фуллер, из старых простыней, одеял и ваты. Теперь только в ней и спит. Даже про диван в гостинной забыл

Вот так. Хвостатый диктатор и тиран, ванный сибарит, пожиратель холодильников и черничных пирогов, — а она ему лежанку сшила. Из старых простыней, одеял и ваты. Руками. Потому что впереди зима и зверюга может начать мёрзнуть, и Милица, при всём своём сербском темпераменте, не могла этого допустить.

Мирко рассказал свою историю позже, когда Милица ушла разогревать ужин, она приготовила замечательню тушёную говядину, запах от которой сразу давал понять что я дома. В месте где очень вкусно и очень уютно. Нет, всё-таки правильно я нанял Милицу. И правильно что взял себе Рекса. Без них это были бы просто стены, пусть и пропитанные памятью и историей семьи Фуллеров. А так это дом, теперь уже мой дом.

— Мистер Фуллер, тут ещё кое-что было, — сказал Мирко, и по тому, как он это сказал, негромко, подавшись вперёд на стуле, я понял, что «кое-что» он