Волкодав 2 - Аристарх Риддер

с лёгкой брезгливостью, как произносят слово, которое уже успело надоесть. — Якобы кто-то использовал Бюро расследований для устранения неудобных рабочих. Чушь, конечно. Полнейшая! Вам приходилось слышать что-то подобное?

Он спросил между делом, как будто интересовался погодой. Но глаза не были между делом: глаза ждали ответа.

— Нет, сэр! Да и зачем мне какие-то там сплетни и слухи? Слухи — это дело почтенных матерей наших матерей, а не нас, людей дела. Нас волнует только динамит. А динамит — это динамит.

Само собой, я сказал это намеренно. По Палмеру было видно, что он не тот человек, который реально будет заниматься делами в Детройте, той самой корпоративной войной, которую устроил Форд, а я практически уверен, что дело обстоит именно так. А раз так, то надо здесь, в этом кабинете, поставить себя именно так.

— Именно, — сказал Палмер, и улыбка вернулась на его лицо, как возвращается свет, когда кто-то включает лампу. — Динамит — это динамит. Хорошо сказано, агент. Очень хорошо.

Я смотрел на него и думал о том, что Палмер прекрасно знал, о каком «субъекте» говорит: Додж — не тот человек, которого не замечают, и его фамилия стоит на половине автомобилей в Мичигане. Палмер знал, кто он, знал, что он приехал, и знал, чего он хочет. И принял решение не слушать. Не потому что Додж неправ, а потому что правота Доджа мешала. Она не помещалась в лозунг.

* * *

— Превосходно, — сказал Палмер, меняя тему с той же лёгкостью, с какой фокусник убирает карту в рукав. Он подался вперёд и положил обе ладони на стол. — Агент Фуллер, я хочу вас кое о чём попросить. Здесь, в приёмной, ждёт корреспондент Washington Post. Я дам ему интервью о детройтской операции. И я хотел бы, чтобы вы были рядом. Живое свидетельство, голос с передовой. Фотография героя рядом с генеральным прокурором — это сильный образ. Сильный и правильный.

Он сказал «правильный» с тем особенным нажимом, с которым люди говорят слово «правильный», когда имеют в виду «выгодный».

— Сэр, — сказал я с тем выражением почтительного сожаления, — я буду рад дать интервью. Но фотографию, если позволите, я бы попросил не делать.

Палмер поднял брови. Не резко, а плавно, с тем актёрским контролем, который выдавал привычку к публичным выступлениям.

— Моё лицо, сэр, уже попало в детройтские газеты после перестрелки в Хэмтрамке, — продолжил я. — То чт оя местная известность это полбеды, с ней можно работать. Но если фотография выйдет на федеральном уровне, в Washington Post, я стану узнаваемым для каждого радикала в стране. А агент, которого знают в лицо это агент, который больше не может работать в поле.

Пауза. Палмер смотрел на меня, и я видел, как за приятным фасадом его лица работает калькулятор. Не такой быстрый, как у Гувера, но вполне исправный. Через несколько секунд калькулятор выдал результат, и Палмер улыбнулся.

— Вы правы, — сказал он. — И это делает вам честь, агент Фуллер. Скромность и профессионализм. Именно такие люди служат в моём ведомстве.

«В моём ведомстве.» Я отметил. Бюро расследований — его ведомство. Гувер, видимо, тоже его человек. И я, стало быть, тоже его агент.Интересно.

— Хорошо, — продолжил он. — Интервью без фотографии. Вы скажете несколько слов, коротко, по-солдатски. Мистер Линч из Post будет доволен.

* * *

Мистер Линч из Washington Post оказался невысоким лысеющим человеком лет сорока с блокнотом, двумя остро заточенными карандашами и тем голодным выражением глаз, которое бывает у журналистов, когда им дают доступ к живому источнику. Его привели в кабинет, он пожал руку Палмеру, кивнул мне, сел на стул у стены и раскрыл блокнот с такой скоростью, как будто боялся, что источник передумает.

Палмер говорил. Я слушал. Тем более что слушать было поучительно: Палмер говорил так, как говорят люди, рождённые для трибуны, каждая фраза закруглена, каждый тезис подан с нарастанием и ударением в конце, и в каждом абзаце его речи присутствовали слова «Америка», «угроза», «закон» и «порядок» примерно в равных пропорциях. Он ни разу не сбился, ни разу не запнулся, ни разу не сказал «э-э» или «ну», и, если бы я не сидел рядом с ним в кресле, а смотрел по телевизору из своей тольяттинской квартиры, я бы, пожалуй, переключил на другой канал минуте на третьей. Но телевизора здесь не было, пульта тоже, и приходилось сидеть.

— Агент Фуллер, — повернулся ко мне Линч, когда Палмер сделал паузу, чтобы набрать воздуха для следующего тезиса. — Каково это, найти динамит в подвале?

— Неприятно, — сказал я.

Линч подождал продолжения. Продолжения не последовало.

— Вы можете рассказать подробнее? — спросил он. — Читателям интересны детали.

— Шесть динамитных шашек за фальшивой стеной, — сказал я. — Два детонатора. Оружие.

— Этого достаточно, чтобы взорвать жилой дом, — Палмер тут же вставил свои пять копеек

Всё шло именно так, как должно было идти: генеральный прокурор давал масштаб, трибун популист в его лице же сгущал краску и кидался нарративными образами, а скромный агент давал конкретику. Палмер произносил «красная угроза» и «рука Москвы», а я произносил «шесть шашек» и «два детонатора». Дуэт, бляха муха, Пат и Паташон, чтоб их!

Минут через двадцать Линч закрыл блокнот, поблагодарил, пожал руки обоим и ушёл. Палмер проводил его до двери с тем сердечным радушием, с которым провожают человека, несущего твою рекламу, и повернулся ко мне.

— Спасибо, агент Фуллер. Вы были безупречны. — Рукопожатие, снова двумя руками. — Передайте Баркеру: Вашингтон доволен. Мы ждём результатов по всей стране, и Детройт показал пример.

Я поблагодарил, взял портфель и вышел.

* * *

Приёмная генерального прокурора была просторнее, чем весь кабинет Гувера: диван, два кресла, журнальный столик с газетами, секретарь за конторкой у двери. Я прошёл три шага к выходу и остановился, потому что с дивана поднялся Додж.

Не один. Рядом с ним сидели двое мужчин, такие прям характерные. Охраннички, скорее всего из конторы типа пинкертоновской или что-то подобное. Сейчас именно частные детективы чаще всего работают частными же охранниками.

Додж посмотрел на меня. Я посмотрел на Доджа. Он был в том же тёмном пальто, что и в поезде, и вид у него был такой, как будто он не спал, а если спал, то плохо, и не завтракал, а если завтракал, то виски. Глаза