Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

у ваших детей ветряная. Летучая, как её ещё зовут. С чёрной оспой она в родстве не ближе, чем волк с дворовой шавкой. Хворь детская, злая на вид и добрая по сути. Через две недели все десятеро будут гонять по дому, как гоняли, — пояснил я.

Хозяйка охнула и села, где стояла. Балуев шумно выдохнул и перекрестился на образа.

— А жар? А пузыри эти? — уточнил Балуев.

— Жар подержится дня три у каждого и сойдёт. Пузыри высохнут в корочки, корочки отпадут сами. Одна у этой хвори настоящая беда, и сидит она на концах пальцев, — я поднял руку и пошевелил пальцами. — Чешется нестерпимо. Дитя расчешет пузырёк грязным ногтем, занесёт нечистоту, и вот тогда пойдут язвы на всю жизнь.

— И как тогда поступить правильнее будет? — поинтересовалась хозяйка.

— Первым делом всем стричь ногти, коротко, нынче же. Малым шить на руки рукавички из мягкого полотна, на ночь надевать непременно. Кто чешется, тех не браните. Обтирайте. Воды тёплой с уксусом ложка на кружку, мягкой тряпицей, и зуд уймётся.

Я выдержал паузу, подумал. И понял, чем можно заменить знаменитую зелёнку. Есть тут один идеальный вариант!

— А к вечеру я пришлю вам из аптеки Лемке особый состав, — заговорил я. — Белую цинковую болтушку. Спросите у Адама Васильевича, скажите, от меня. Каждую водяную маковку на теле деток этой белилой смазывать по два раза в день. Она зуд снимет за минуту и подсушит пузырьки так, что и следа на коже не останется.

Плакать хозяйка перестала. Слушала внимательно, а вместе с ней за лекцией моей следили и няньки.

— Вот ещё что очень важно, — продолжил я. — Не надо детей кутать. Вы их сейчас во сто одёжек завернёте, а от жара зуд только хуже станет. Держать легко, комнаты проветривать, пока дети в другом помещении. И не забывать поить вволю, кто что пьёт. Морс, квас лёгкий, вода. Жар питьём выходит. Кормить силой не стоит. Если уж захочет дитя есть, само спросит.

— А лекарства? — робко спросил Балуев. — Я думал, хинного стоит добавить, потому и пришёл к вам…

— Хинное ваше оставьте лихорадочным, тут оно как седло корове.

— Эх, как хорошо и ясно вы, Михаил Алексеевич, изъясняетесь. Добро, всё понял, — закивал Балуев. — Ещё что-то?

— Да. Третье и главное правило. Дом на две недели запереть от гостей. Хворь летучая, липнет через один воздух ко всякому, кто ею не болел. Дети ваши пусть болеют вместе, друг от друга им вреда уже никакого, все переняли, — объяснил я. — А вот чужих детей и не болевших взрослых на порог не пускать. Прислугу верните. Кто в детстве этой болезнью переболел, тому она не пристанет вовеки, так им и скажите. А кто не болел и боится, тех к детям не посылайте, найдите работу по дальним комнатам.

— Дуняшу… — хозяйка прижала младшую к себе. — Дуняша ведь тоже уже…

— Уже. Оттого прятать её от братьев поздно и незачем. А глядеть за ней надобно строже всех, грудным детям эта хворь даётся тяжелее прочих. Жар мерить ладонью каждые два часа. Пузырьки не трогать. Кормить грудью, как кормили, с молоком ей от вас и защита идёт. Если вдруг станет вялая, откажется от груди, задышит часто, шлите за мной в любой час ночи. Я запишу вам все знаки на листе.

Лист я написал тут же, за их столом, чтобы знали, как поступать в любом случае.

Через час дом было не узнать. Слуги воротились от ворот, уксусный туман развеялся, по детской ходила мать с ножницами и стригла ногти всем подряд, под общий рёв и хохот.

Меня удерживали ужинать. Я отговорился делами, и тогда Степан Ильич полез было за бумажником, но на полпути остановился.

— Деньгами такое не платится, — объявил он. — То есть деньги само собой, об том даже не спорьте. Но вы мне, господин Салтыков, десять душ нынче с того света воротили. Лично я так это вижу. Обязательно передам другим моим знакомым, что на помощь вы к нам пришли.

Я с благодарностью кивнул. Балуев выплатил мне по пятнадцать рублей за каждого ребёнка. Итого сто пятьдесят. Улов немаленький!

Выдал всю сумму разом, но мы договорились, что в случае ухудшений я приеду на помощь уже бесплатно.

В передней Балуев вдруг посерьёзнел. Оглянулся на двери, за которыми гудел его оживающий дом, взял меня под локоть и отвёл к окну.

— Господин Салтыков, — голос он опустил до полушёпота, и багровые щёки его сделались ещё багровее. — Дозвольте… дозвольте спросить об одном деле. Оно, понимаете ли…

Он замолчал. Глаза его бегали по передней, обходя моё лицо стороной. Я ждал. Опыт мой подсказывал, что в такие паузы лезть нельзя, человек либо дозреет сам, либо закроется наглухо.

— А впрочем! — он вдруг махнул рукой и отступил на шаг. — Нет. Дело пустое. После как-нибудь обсудим, не нынче. Не готов-с… То есть не время. Дети хворают, а я тут с глупостями… Езжайте с богом, господин Салтыков, и спасибо вам, ввек не забуду!

И он самолично распахнул передо мной дверь, отрезая разговору всякий обратный ход.

В карете я перебирал в уме эту заминку. Человек только что при мне не постеснялся ни слёз жены, ни собственного страха, ни крика на всю аптеку. А тут запнулся, побагровел и сбежал от собственного вопроса. Стало быть, вопрос сидит глубже страха за детей.

Занятно.

Что же такое надобно спросить у лекаря, чего боязно вслух озвучить?

Я поглядел в тёмное окно кареты и усмехнулся. Ничего. Дозреет. Такие, как Балуев, дозревают быстро.

* * *

Следующие два дня прошли заведённым порядком. Веженскую я навещал в свой час, наблюдение шло своим чередом, и менять в нём было нечего. Всё стабильно, как сказали бы в моём веке.

Зато Никитин принёс новость с другого конца.

Попросил я его недавно разузнать на тему Сычёва. Того самого приказчика, который ложный хинин решил протолкнуть под моим именем.

И, как и ожидалось, Никитин информацию нашёл. Уж кто, если не он? Главный любитель собирать слухи!

— Про Сычёва разузнал, Михаил Алексеевич, — доложил он вполголоса, придержав меня в больничном коридоре. — Подлекари наши, вы знаете, народ всеведущий. Есть такой приказчик на Апраксином, при москательных рядах трётся. А квартирует, сказывают, на Гороховой, в доходных домах. В тамошних