Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

Москательные ряды, значит… Всё ясно. Там как раз продают бытовую химию. Краски, клей, лаки и, самое главное, бочки с мышьяком, сулемой и кислотами.

На Гороховой. Это я запомню. Поблагодарил его и пошёл дальше.

Гороховая улица длинная, доходных домов на ней десятки, и мало ли кто где квартирует. Всё так. Только одну лестницу в тех дворах я уже знал. Как раз там живёт Николай Званцев.

Совпадение ли это? Возможно. Но я пометил себе проверить, чей это дом и кто там ещё проживает.

Но пока что за это дело я не взялся, поскольку уже на следующий день больница преподнесла мне заботу не менее интересную.

Понедельник в Мариинской был днём приёмным, и день этот я теперь точно никогда не забуду.

Я понял, что дело неладно, ещё с улицы. У ворот больницы стояла толпа. Настоящая, плотная, человек в семьдесят, и толпа эта гудела. Бабы с младенцами, мужики в тулупах, старухи, мальчишки. Над воротами висел пар от дыхания, как над прорубью.

В приёмной комнате было хуже. Народ набился плечо к плечу.

Я сразу же понял, почему произошёл такой взрыв пациентов. Во многом это связано с тем самым наводнением. Я уже предсказывал, что через какое-то время сюда повалят люди. Так ещё и зима близко — от пациентов теперь не отобьёшься!

Горячечный мужик с мутными глазами присел, привалился спиной к стене, и знобило его так, что затряслась скамья. Рядом сидела баба с младенцем, здоровым, розовым, принесённым «на всякий случай поглядеть». У дверей ругались двое, выясняя, кто за кем стоял с ночи. А в углу один из служителей принимал от купчихи в лисьей шубе нечто малое и блестящее и вёл её мимо всей очереди.

Как интересно… Неужто коррупция и до нашей Мариинской больницы добралась?

— Что тут делается? — спросил я Никитина, который пробивался ко мне навстречу, красный и взмокший.

— Светопреставление, Михаил Алексеевич, вот что-с! — он вытер лоб рукавом. — Народу с каждым приёмным днём всё больше. Про больницу слава пошла, да и про вас слава кое-где пошла, вот и валят. Со всего города валят, из-за заставы даже! Мы с утра принимаем, а очередь не убывает, прибывает только!

Слава. Вот, значит, как она выглядит вблизи. Не рукоплескания, а семьдесят человек в тесных сенях, и каждый десятый из них дышит на остальных заразой.

Я стоял, смотрел на всё это и стал улавливать знакомые ощущения. В моём веке это называлось коротко и скучно.

Отсутствие маршрутизации. Другими словами, в Мариинской больнице нет никакой методики разделения пациентов по разным потокам.

Да здесь такого нигде нет. Ни в одном лекарском заведении. Пока что ещё люди этому не научились.

Но это можно исправить.

Тут вдруг горячечный пациент у стены сполз ниже. Я двинулся к нему через толпу, и от дверей уже закричали:

— Батюшки! Помер! Никак помер человек!

Толпа шарахнулась, давя друг друга. Я протолкался. У самых дверей, на затоптанном полу, лежал старик. Лицо серое, губы синие, и грудь его ходила мелко и часто, как у загнанной птицы. Живой. Пока живой.

— В палату его, живо! — мы с Никитиным подхватили старика. — Давно он тут?

— С ночи стоял, кормилец, — запричитала соседка по очереди. — Всё за грудь держался. Мы ему говорили, дед, проси вперёд, а он совестливый, куда мне, говорит, поперёд людей…

Совестливый. Стоял всю ночь на морозе с грудной жабой и совестился пройти вперёд купчихи в лисьей шубе.

Старика мы отходили. Покой, тепло, капли, и через час он задышал ровнее и порозовел. Судьба на этот раз отвела. Но я вышел из палаты, нашёл взглядом Штосса и сказал ему два слова.

— Надо поговорить. Серьёзно.

Собрались мы в кабинете у Мейера. Сам Карл Фёдорович, Штосс со своей вечной тетрадью и главный лекарь Робек, заглянувший на шум и оставшийся на нашем совещании. Никитина я привёл с собой, и он встал у двери, всем видом показывая, что его тут нет. Не хотел вмешиваться в нашу дискуссию.

А дискуссию я задумал серьёзную.

— Господа, — начал я. — Нынче в наших сенях едва не помер человек. Стоял в очереди с ночи, с грудной болью, и стоял бы до смерти, потому что порядок у нас один. Кто раньше пришёл, тот раньше вошёл. А кто служителю гривенник сунул, тот вошёл раньше всех. Хорошо ли это?

— Про гривенник попрошу подробнее, — тут же откликнулся Штосс, и карандаш его навис над тетрадью.

— Подробнее будет, но после. Сейчас о главном, — кивнул я. — Очередь наша устроена дурно, и дурно трижды. Первое. Тяжёлый ждёт наравне с лёгким, и мы узнаём о тяжёлом, когда он падает. Второе. Заразный стоит в обнимку со здоровым, и наши же сени разносят хворь лучше всякого базара. Третье. Порядок вершит не болезнь, а гривенник. Предлагаю завести другой порядок.

Можно ли победить взятки? Вот уж не думаю. Но попробовать всё равно стоит.

— Порядок в больнице заведён уставом, — ровно заметил Робек. Он стоял у окна, заложив руки за спину. — Приём ведётся в порядке прибытия, о чём делается запись в журнале. Так заведено с открытия.

— С открытия у нас народу неожиданно прибыло впятеро, господин Робек, — подметил я. — То, что годилось для двадцати человек в день, для семидесяти уже не годится. Уставу же новый порядок не противоречит, я уже этот вопрос изучил. В уставе сказано принимать неимущих больных со всяческим попечением. Про очередь там нет ни слова.

Мейер снял очки со лба, протёр их и водрузил на нос, что означало у него высшую степень внимания.

— И какой же порядок вы предлагаете, голубчик? — спросил Карл Фёдорович.

— Сортировку. — Я подошёл к столу. — Дозвольте, покажу на бумаге, так короче выйдет.

Бумага нашлась, и я начертил на ней наши сени, двор и приёмные комнаты.

— Смысл простой. Больных надобно разделять до приёма, а не после. У дверей, с самого утра, стоит лекарь или толковый подлекарь. Не принимает, только глядит. На каждого больного у него полминуты, — объяснял я. — Задыхается ли, горит ли, в памяти ли, на ногах ли стоит — всё это определяет выбранный нами работник. И по его решению каждый идёт в свою сторону.

— Как, например? — поинтересовался Робек.

— Тяжёлые, кому час промедления равен смерти, идут в палату тотчас, мимо