Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

Человек шестьдесят, не меньше. За ночь количество людей сильно выросло.

У дверей уже ждали. Никитин, бледный от волнения и холода, держал лукошко с бирками, которые Фома Игнатьевич выдал нам накануне под роспись, пересчитав дважды. Поодаль стояли двое служителей, и по лицам их я видел, что в затею они не верят ни на грош.

— Готовы? — спросил я Никитина.

— Готов. — Он напряжённо сглотнул. — Только, Михаил Алексеевич, они ведь уже шумят. С ночи стоят, а тут мы с бирками с этими…

— Вот и поглядим, как дело пойдёт. Отворяй! — велел я.

Ворота отворили, и шум накатил на нас разом.

Первым к дверям протолкался мужик в рыжем тулупе, широкий, голосистый, из тех, что в любой толпе сами собой делаются старостами.

— Это что ж такое творится, ваше благородие! — загремел он на весь двор. — Мы тут с ночи костенеем, очередь обустраиваем! А ныне сказывают, что по очереди более не пущают! Сказывают, лекарь у дверей сам решать станет кто-то входить или нет! А ежели у меня нутро горит, а с виду я целый? Мне, выходит, до вечера тут гнить?

Очередь загудела, подхватывая. Задние напирали на передних, передние упирались в нас. Ещё немного, и эта волна просто внесёт нас в сени, и на том вся моя наука кончится, толком не начавшись.

А вместе с нею и слово Робека, который поручился за меня перед журналом и начальством.

Отступать было некуда. Я поднялся на приступок, чтобы меня видели все.

— Слушай сюда, народ! — крикнул я. — Тебя как звать, голосистый?

— Ну, Митрий, — набычился мужик.

— Скажи мне, Митрий, вот что. Случись у тебя дома пожар, а у соседа корова отелиться не может. К кому пожарные бегут первым делом?

— Знамо, к пожару… — Митрий моргнул. — Корова-то подождёт.

— Подождёт, — согласился я. — А теперь гляди. Вон в телеге бабку привезли, она себя не помнит. А ты на своих ногах стоишь и на весь двор гремишь. У кого из вас двоих пожар?

Очередь засмеялась. Митрий покрутил головой, поскрёб бороду.

— Дак я, может, тоже нутром горю…

— Может. Для того я тут и стою, чтобы поглядеть. Всякого погляжу, никого не пропущу, и очередь твоя при тебе останется, вот тебе бирка с номером. А вперёд пойдёт лишь тот, кого я сам пошлю. И пошлю не за деньги и не за шубу, а по одной только хвори. И моли бога, Митрий, чтобы тебе такой чести нынче не выпало. Первым в этой очереди быть страшно.

Двор притих, переваривая. Кто-то в задних рядах перекрестился.

— Складно говорите. Простите меня барин, не велите высечь, — решил наконец Митрий и взял бирку. — Погорячился я. Погляжу, как оно у вас выйдет, лекарь. Надеюсь, хоть не обманете…

— Не высечет тебя никто. Понимаю я твою тревогу, — ответил я. — Коли обману, приходи в понедельник, греметь будешь первым. Следующий!

И дело пошло.

План мой с распределением у дверей оказалась простым лишь на бумаге. Живая очередь подсовывала мне задачки одну за другой, и каждую надо было решать в полминуты, на холоде, под шестьюдесятью парами глаз, которые только и ждали, споткнусь я или нет.

Первой унесли бабку из телеги, у неё дело шло к удару. А если говорить на языке моего времени — к инсульту.

Следом завернул я в дальний покой двоих в сыпи да мальчонку, что горел лихорадкой. Мужик с рассечённой ладонью получил бирку с зарубкой наискось и пошёл к Фролу на перевязку. А прочим доставались гладкие бирки, с номерами, и очередь, к моему удивлению, начала втягиваться в игру.

Передние уже сами шикали на задних, чтоб те не напирали. А Митрий в рыжем тулупе, получив свой номер, добровольно взялся наводить порядок и покрикивал громче всех.

Всё пошло, как по маслу.

Никитин стоял при мне, глядел и учился. К третьему десятку я стал подпускать его вперёд себя.

— Ну, что скажешь? — спрашивал я вполголоса после каждого пациента.

— Кашель, мокрота, на ногах твёрдо стоит… Гладкую дать надо?

— Всё верно, друг, гладкую. Начинаешь понимать, — кивнул я. — Дальше!

И вот на этом «дальше» меня и подстерегла первая настоящая беда.

Подошла баба в сером платке. На вопрос Никитина ответила еле слышно, глядя в снег.

— Грудь давит, уже несколько дней, — говорила она. — Да оно и пройдёт… Может зря пришла? Я, батюшка, так… По мелочи. Я подожду.

— Гладкую? — Никитин уже тянулся к лукошку.

Она взяла бирку, поклонилась и пошла к общей скамье. И что-то в этом поклоне меня зацепило. Поклонилась она половиной спины, кособоко, а левую руку прижимала к телу и не махала ею на ходу.

— Погоди! — Я догнал её в три шага. — Матушка, постой. В руку отдаёт? В левую?

— Отдаёт, кормилец, — удивилась она. — Под лопатку ещё. Да я ж говорю, пройдёт всё… Уже несколько дней ждала и ещё подожду.

Пальцы мои уже лежали на её запястье. Пульс частил и спотыкался. Лоб под платком был мокрый, губы с серым отливом. В моём веке я бы уже кричал медсёстрам, чтобы срочно вели больную на кардиограмму.

— Никитин. — Я говорил тихо и ровно, чтобы не пугать очередь. — Бирку с крестом. Эту рабу божью под руки и в палату, немедля. Ноги пусть не напрягает. Ей нужен покой, тепло, капли наперстянки по счёту, я сейчас сам лично приду.

Никитин глянул на меня, потом на бабу, и я заметил, как до него доходит. Он ведь ей только что выдал гладкую. Своей рукой. И она пошла бы с этой гладкой биркой на скамью и сидела бы там тихо до вечера, потому что такие, как она, не жалуются. А к вечеру её вынесли бы со скамьи ногами вперёд.

— Михаил Алексеевич… — Голос у него сел. — Я же её чуть…

— После обсудим. Бывает, — строго ответил я. — А пока веди её.

Бабу увели. Я вернулся распределять поток пациентов. Ситуация резко накалилась.

Наука моя только что показала свою изнанку. Дурная сортировка хуже никакой, я сам говорил это на совещании, и вот она, дурная, едва не случилась в первый же час, при мне, при лучшем моём ученике. У дверей и вправду нужна голова. И голов