Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

учтиво, назвался… соврал, простите, назвался приказчиком, сказал, дескать, товар хинный ищу, не сведёт ли с поставщиком. А он… — Никитин сглотнул. — Он меня за грудки взял, Михаил Алексеевич. Тряхнул, как мешок с картошкой. Ты, говорит, из чьих будешь, вынюхивать? По роже, говорит, вижу, из лекарских. Передай, говорит, своим, кто нос суёт, тому нос и отрывают. И толкнул. Я в поленницу спиной… При людях, при дворне… Стыдно стало. Ужас как.

Он не договорил и уставился в пол. Уши у него горели. Взрослый человек, лекарь, спасавший людей, стоял передо мной и мучился.

А всё потому, что сам решил пойти войной за моё дело.

И я этого не забуду. И я врагу этого не прощу.

— Дальше, — сказал я ровно, хотя внутри у меня уже всё кипело.

— Дальше я нынче утром, до службы, снова туда пошёл. Со зла, себе доказать правоту. А его нет! Съехал. Хозяйка квартирная божится, ночью съехал. Куда, не сказался. — Никитин поднял на меня несчастные глаза. — Выходит, я всё дело вам испортил. Спугнул.

Я помолчал, раскладывая услышанное.

Ничего он не испортил. Съехал Сычёв в ночь, с деньгами вперёд, бросив насиженный угол. Это он не из-за появления Никитина сбежал. Очевидно, тут дело в приказе.

Велели ему уехать, вот в чём дело!

Стало быть, за Сычёвым совсем рядом стоит человек, коли весть дошла за день.

Как я и думал. Скорее всего, живущий рядом Званцев отдал ему приказ бежать. А сам Званцев получил указание от Красовского.

Целая цепочка моих врагов, которых я и сам пока толком не узнал.

Знаю лишь, что действуют они против меня, потому что мешаюсь их делу.

— Слушай меня, Алексей Степаныч. — Я положил руку ему на плечо. — Дела ты не испортили. Просто свдинул. Наоборот, теперь видно всё! Он сбежал и тем самым себя выдал. Сычёв бегством сказал мне больше, чем сказал бы говором. Одно ты сделал зря. Пошёл один и без спросу. Эти люди уже подделывали моё клеймо, и я не хочу гадать, на что они ещё способны. Впредь на такие прогулки ходим вместе или не ходим вовсе. Уговор?

— Уговор, — выдохнул он с облегчением.

— И вот ещё что. — Я поглядел ему в глаза. — Говоришь, за груди он тебя тряхнул? Нет. Считай, это он мне «привет» передал. Я такие приветы не забываю и без ответа не оставляю. Придёт срок, мы с господином Сычёвым сочтёмся, и за это я ему отомщу.

Никитин поглядел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то, чего я прежде за ним не знал. Не робость.

— Зови тогда, Михаил Алексеевич, — прошептал он. — Помогу. Если надо будет отплатить этому гаду — помогу любой ценой!

— Договорились, — улыбнулся я.

Из больницы я вышел затемно. У ворот, посреди улицы, стояла знакомая добротная карета с фонарями, и подле неё, утаптывая снег, ходил кругами Степан Ильич Балуев.

Тот самый, у которого я десяток детей от ветрянки лечил.

Явился. Я даже не удивился, сам ведь это предсказывал.

— Господин Салтыков! — Он устремился ко мне так стремительно, что кучер на козлах вздрогнул. — А я вот… мимо ехал. Четвёртый раз, признаться, мимо еду. Дома у нас всё славно, дети подсыхают, корочки шелушатся, супруга велела кланяться, а Дуняша, вообразите, нынче засмеялась в голос, впервые как захворала…

— Рад слышать, Степан Ильич. Всей душой рад.

— Да… — Он снял шапку, постоял, после тяжело вздохнул. И вдруг разом перестал суетиться, будто скинул тяжёлый мешок с плеч, и поглядел мне прямо в лицо. — Не буду юлить. Я, господин Салтыков, человек прямой, а тут думаю долго… Спросить вас или нет? Всё. Я решился! И я задам вам этот вопрос, а вы уж не откажите. Окромя вас мне помочь во всём городе некому.

— Так в чём же дело? Не молчите, — закивал я.

— Вопрос мой… — Он шумно втянул морозный воздух. — Вопрос мой самого деликатного свойства. Касается он дел супружеских. Той их стороны… той, о которой вслух не говорят-с. Понимаете же о чём я, господин Салтыков?..

Глава 7

Мороз к ночи крепчал. Ноябрь тысяча восьмсот пятого года уже начинал смутно напоминать январь из моего века.

Поэтому стоять посреди улицы с таким разговором было делом гиблым. А разговор Балуев подготовил, видимо, интересный. Уж больно давно он пытался со мной поговорить на эту тему.

— В карету, Степан Ильич, — решил я. — Довезёте меня до дому, а по дороге и потолкуем. В карете и стены свои, и уши свои.

Балуев просиял, полез в карету первым, снова напрочь позабыв о чинах, и через минуту мы катили по синим вечерним улицам.

Начал он издалека. Так издалека, что первые пять минут я слушал про покойного батюшку, про женитьбу, про первый чин и про то, какая у него Софья Аркадьевна золотая душа. Потом он, наконец, понял, что вечно откладывать задуманный разговор нельзя, а потому перешёл к делу.

— Десять душ у меня, господин Салтыков. Десять! И всех люблю, вот вам крест, всех до единого. Да только Софья Аркадьевна мне после Дуняши шепнула… — Он покрутил шеей в воротнике. — Одиннадцатого, говорит, не переживу, Стёпушка. А я что же? Мне без малого пятьдесят, я человек живой, я жену люблю, и не как икону люблю, если вы понимаете, о чём я говорю… А выходит, либо живи монахом при живой жене, либо… — Он махнул рукой и отвернулся к окну. — Тьфу. Срамота. Вы уж простите, что я вас этим беспокою. Так и подумал, что зря всё это затеяно. Ненужный разговор, пустой…

Вот, значит, какую тему он всё это время вынашивал. Что ж, это неожиданно. Выходит, господин Балуев задумался о вопросах контрацепции, да не знает с какого боку к ним подойти.

— Вы мне лучше вот что скажите. — Я пропустил «срамоту» мимо. — Сами-то вы что делать думали? Наслушались ведь уже чего-нибудь, по глазам вижу.

— Наслушался! — Он оживился и начал загибать пальцы. — Кум мой сказывает, надобно дни считать по луне, в какие можно, в какие никак нельзя. Тёща покойная учила, чтоб жена опосля тотчас вскакивала да чихала три раза. Знахарка одна на Сенной торгует отваром, велит бабе пить наутро, пять рублей склянка. И ладанку ещё дают,