Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

всякой очереди. Лихорадочные и все, на ком сыпь, идут в отдельный покой. Вон хоть в дальнюю палату с отдельным ходом со двора, чтобы заразу от прочих отсечь. Увечные, раненые, с нарывами — к цирюльнику Фролу и дежурному лекарю. Повторные, кто за перевязкой да за каплями, тем особая короткая очередь, их дело на пять минут. А лёгкие и мнительные пусть сидят в общей очереди хоть до вечера, с ними беды не будет.

После столь долгих разъяснений мне, если честно, даже воды захотелось глотнуть. В горле пересохло от болтовни, да к тому же ещё ситуация непростая. Я ведь сейчас фактически ввожу порядок, который придумают гораздо позже.

В кабинете помолчали. Штосс задумчиво глядел на мой чертёж.

— Кто у дверей стоять будет? — спросил он наконец. — Это ведь голова нужна. Поставишь дурака, он всех насморочных в тяжёлые запишет, и выйдет хуже прежнего.

— Наши же лекари пусть дежурят, по очереди, неделя через неделю. Для начала встану я. Наука нехитрая, её за день покажу любому. Четыре вопроса, два взгляда, один щуп пульса.

— А очередь? — Никитин у двери не выдержал и подал голос. — Михаил Алексеевич, они же драться станут! Каждый скажет, мол, я тяжёлый, меня вперёд!

— Станут, конечно, — согласился я. — Первую неделю станут непременно. На то есть два средства. Перво: объяснять им всякий раз, всем одно и то же. Смерть в очереди не стоит, потому вперёд идёт самый тихий, тот, который уже и попросить о помощи не может. Второе средство… — я выдержал паузу, прежде чем назвать главное нововведение. — Бирки.

— Бирки? — Мейер приподнял брови.

— Деревянные, с печным клеймом, — я выложил на стол пятак. — Размером вот этак, из одного полена колется дюжина.

— И зачем они нужны? — поинтересовался Штосс.

— Всякому, кого осмотрели у дверей, дают бирку. На тяжёлых бирка с крестом, на заразных с зарубкой, на прочих гладкая, и на гладкой выжжен номер. Народ у нас неграмотный, а зарубку от креста всякий отличит, — пожал плечами я. — По биркам служители и разводят людей по местам. И никакого гривенника, потому что без бирки в приёмную дверь хода нет никому, хоть в лисьей шубе, хоть в соболях. Бирку же выдаёт лекарь, а лекарь на виду у всей очереди, при нём взятку не подсунешь.

Робек у окна повернулся.

— Смотритель наш скажет, что бирок ему не отпущено по ведомости, — подметил он.

— Смотритель мне это уже сказал, — я усмехнулся. — Утром к нему заходил и переговорил об этом, прежде чем собирать вас. Фома Игнатьевич полчаса объяснял мне про казённое дерево и про то, что жечь клейма на дереве есть порча имущества.

— Предсказуемо, — хмыкнул Мейер. — И что в итоге?

— Потом я спросил его, почём нынче дрова, кои он отпускает на растопку, — продолжил я. — Бирка выходит из одного полена, полено стоит грош, а грош я готов жертвовать больнице из собственного кармана, по копейке в неделю. Фома Игнатьевич обиделся и сказал, что он не разбойник и на бирки дерева найдёт.

Никитин у двери хохотнул, но тут же превратил этот звук в кашель. А Робек, я заметил, позволил себе шевельнуть углом рта.

— Осталась малость, — сказал Штосс сухо. — Убедить семьдесят человек, что новый порядок им во благо. Они ведь порядка не разбирают, Салтыков. Им важнее, кто с ночи стоит и кто по правилам их очереди должен пойти первым.

— На это у меня припасён пример, — я повернулся к Мейеру. — Карл Фёдорович, вас спрошу. Когда в церкви на Пасху давка и кому-то делается дурно, что делает народ? Расступается и передаёт болящего на руках к выходу, поперёк всей давки, верно?

— Да, так и есть, — кивнул Мейер.

— И никто не ропщет, что его без очереди. Отчего? — спросил я. — Оттого, что всякий понимает: худо человеку. Вот это же самое мы и заведём у дверей, на всякий день. Народ наш очередь чтит, но беду чтит выше очереди. Надобно только, чтобы за порядком следил человек уважаемый. Нужно прекращать то, что происходит. Получается, что очередь у нас больные рассуживают. А больной человек порой даже мыслит неверно.

Мейер долго глядел на мой чертёж, потом на меня поверх очков.

— Знаете, что мне это напоминает, голубчик? — проговорил он. — Мне рассказывали, как у Бонапарта в армии главный хирург делит раненых после баталии. Не по чину, заметьте, а по ране. Генерал с царапиной ждёт, покуда штопают рядового с разбитой грудью. Многие почитают это французской дерзостью.

— Ларрей, — кивнул Штосс. Он не мог не припомнить человека, которым так восхищался. — Доминик Ларрей. Я про него читал рапорты. Дерзость или нет, а раненых у него выживает больше, чем у иных. Цифры дерзкими не бывают, Карл Фёдорович. Цифры бывают верные и неверные.

— Вот и проверим цифрами, — подхватил я. — Прошу одно. Дозвольте пробу. Два приёмных дня по новому порядку. Штосс ведёт счёт по-старому и по-новому. Сколько принято, сколько часов прождал самый тяжёлый, сколько свар в сенях. Если выйдет хуже, то вернём как было, и я нового ничего более не введу. Выйдет лучше, запишем порядок в заведение.

Робек отвернулся к окну, поглядел на двор, где всё ещё темнела очередь, и сказал:

— В журнале запишем, что распределение больных пройдёт по распоряжению главного лекаря, — он перевёл взгляд на меня. — Если что-то пойдёт не так, господин Салтыков, удар я приму на себя. Но и вы своё слово сдержите. Собрание вы создали основательное и решение подняли серьёзное.

— Слово сдержу, — кивнул я. — Понимаю. Если ошибаюсь, прислушиваться ко мне станут реже.

На том и закончили.

Проба моей идеи состоится завтра. И к этому предстоит основательно подготовиться.

Ведь я понимаю, что моё стремление изменить медицину века к лучшему может само вырыть мне яму.

С этими мыслями я и вышел на работу на следующий день.

Если всё получится, доверия ко мне станет больше. Но если что-то пойдёт не так…

Репутация моя будет подорвана.

Что ж… Через час я узнаю, к чему приведёт моя наука!

Глава 6

Наступило утро, когда мне предстояло испытать мою новую методику.

И очередь у ворот я разглядел ещё с угла. Народу там