Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

я впервые видел, чтобы очередь у больницы за день сделалась умнее любого образованного собрания. Это не бирки ваши сработали, заметьте. Это вы им объяснили, ради чего терпеть. Большое дело сделали, Михаил Алексеевич. Большое и долгое.

Долгое. Он и не знал, насколько!

Дело сделано. Очередная победа. А вот теперь можно немного отдохнуть. Ведь впереди ещё немало у меня дел.

Я шёл домой по синему вечернему снегу и позволил себе на минуту размечтаться.

Бирки и сортировка приживутся тут, в Мариинской. Через год про них прознают в Обуховской, в Калинкинской, в военном госпитале, куда уже уехала дюжина моих трубок. Штаб-лекари любят считать, а цифры у Штосса выйдут убедительные. А там, глядишь, лет через десять какой-нибудь ревизор впишет сортировку в устав, и она поедет по губерниям, по всем больницам империи. А после кто-нибудь переведёт устав на немецкий… И пойдёт всё в мир! За границу!

Я усмехнулся и осадил себя. Размечтался. Мне бы до Рождества дожить с моими врагами.

У самого дома вспомнилось вдруг один мой пациент.

Балуев.

Степан Ильич ведь так и не подошёл со своим деликатным делом, о котором заикнулся тогда в передней и осёкся. Дозрел или передумал? Что ж, скоро узнаем. Занятный он человек, и заноза та сидела в нём глубоко. Что-то его тревожит, но признаться он боится.

Но он явится, в этом я уверен точно. И тогда я узнаю, что там от меня умолчал отец десяти детей.

Дома меня ждал тёплый свет в столовой и заговор.

Почуял я его с порога. Настя Бутурлина сидела за большим столом, разложив мои черновые листки для лечебника, и что-то быстро прятала под тетрадь. Рядом стояла чернильница.

— Добрый вечер, Михайло Алексеич, — сказала она чинно, и щёки её горели. — А мы тут… Я тут ваши листки разбирала. Вы не серчайте, они лежали вовсе беспорядочно.

— Не серчаю. А под тетрадью что?

Настя вздохнула, поняла, что попалась, и вытащила лист. Я взял его и не сразу поверил глазам. Это была моя памятка про угар, та самая, только переписанная набело таким почерком, какого мои листки отродясь не видали. Буквы стояли ровные, круглые, ясные, хоть в прописи вставляй. А на полях, тонким пером, были нарисованы угли.

На первом рисунке по ним бежали острые язычки, и вьюшка рядом была перечёркнута крест-накрест. На втором угли лежали ровно, подёрнутые пеплом, и вьюшка была закрыта.

— Это вы рисовали? — уточнил я.

— Я. — Она вздёрнула подбородок, готовая обороняться. — Вы только не смейтесь. Я слушала, как вы Грише толковали, что листки ваши читают грамотные, а угорают больше те, кто грамоте не разумеет. Вот я и подумала. Ежели грамоты нет, надобно, чтоб понятно было с одного взгляда. Картинкой! Уж картинку-то всякий крестьянин поймёт, а может даже и дитя.

Я глядел на её рисунок и молчал, наверное, слишком долго, потому что она забеспокоилась.

— Глупость, да? — напряглась она.

— Анастасия Петровна, — сказал я честно, — в моём ремесле это называется золотая мысль. Я год бьюсь, как втолковать людям простые вещи, и бьюсь словами. А надо было спросить вас. Картинка старше грамоты, её читали ещё тогда, когда букв не выдумали. Дозвольте, я этот ваш рисунок отдам в печатню? Пригодится!

Щёки её вспыхнули уже по-другому, от удовольствия, и она склонилась над листками, пряча лицо.

— Дозволяю, — проговорила она тоном королевы, жалующей грамоту. — Только, чур, рисовать для печатни буду сама. У вас, простите великодушно, картинки выходят не так хорошо. Их только в скорбный лист заносить.

— В скорбный лист мы картинки не заносим, — рассмеялся я.

Она фыркнула, и тут нас застала Дарья Гавриловна, вошедшая со свечой. Поглядела на нас, на разложенные листки, ничего не сказала, но свечу поставила ближе и ушла неслышно.

А через четверть часа в столовую влетел Митя Бутурлин с криком, от которого поднялся весь дом.

— Письмо! От Серёжи письмо! Привезли, привезли!

Собрались все, даже Гришка застыл в дверях. Барон сломал печать, надел очки, откашлялся и стал читать вслух, держа лист в вытянутой руке.

Сергей писал с марша, из-под Брест-Литовска. Писал бодро, по-солдатски, короткими фразами. Дорога тяжела, но люди веселы. Кормят скверно, зато вдоволь. Сапоги держатся. Далее шли поклоны, каждому по старшинству, и на этих поклонах Дарья Гавриловна заплакала тихо, не прерывая чтения.

— «…а особый поклон Михайле», — барон поднял на меня глаза поверх очков и продолжил с расстановкой, — «и скажите ему, что наука его уже отслужила мне службу. Половина роты мается животами от дурной воды, я же пью кипячёную, по его наказу, и здоров, как бык, за что почитаюсь у товарищей чудаком, а у ротного лекаря личным врагом. Записку его храню. Вести отсюда ждите громкие».

— Слава тебе господи, — выдохнула Дарья Гавриловна и перекрестилась на образа. — Здоров.

— Здоров! — гаркнул Митя. — А я говорил! Наш Серёжа француза одной рукой прибьёт!

Дом зашумел, радостный, тёплый, живой. Николенька повис на отце, требуя перечитать про сапоги. Настя над листками улыбалась своим мыслям. Барон разгладил письмо ладонью и убрал в нагрудный карман, поближе.

Я улыбался вместе со всеми.

Громкие вести. Ох и громкие же будут вести, Сергей…

Под Брест-Литовском, на марше, письмо шло сюда недели полторы. Стало быть, сейчас полк уже много западнее, где-то в Моравии, среди чужих холмов и деревень с непроизносимыми именами. Одно из этих имён здесь пока не говорит никому ничего. Аустерлиц.

Скоро это случится.

Я не молился, но сделал всё, что мог, чтобы помочь своему… не побоюсь этого слова, другу.

Кипячёная вода, жгут выше раны да сухие ноги. Вот и всё, чем сумел я снарядить в дорогу. Главное, чтобы он не забыл.

Наутро в больнице Никитин ходил за мной тенью и явно носил что-то в себе. Дозрел он к полудню, в пустой перевязочной.

— Михаил Алексеевич, признаться я вам должен. — Он встал прямо, как на экзамене. — Я ведь в воскресенье на Гороховую ходил. Сычёва этого искать. Который вам с вашим лекарством насолил. Простите, сделал это сам, без вашей просьбы. Думал, разведаю, вам подмога выйдет…

— Так. — строго сказал я. — Не томи в таком случае. И что из этого вышло? Что там на Гороховой?

— Нашёл я его. Того, кто ваше лекарство испортил — Никитин покраснел пятнами. — В третьем дворе, у дровяного сарая. Я подошёл