"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Их нет, — сказала Айра.

— Нет.

— Архив был. Той ночью. Восемьдесят человек, которых никто не видел, в ней стояли, все окна, вы сами смотрели до утра. А тут тридцать карет с кострами, и ни одной.

— Не тридцать.

— Я сбилась на девятой. Ещё в тот день, когда они приехали. Дальше на глаз. — Она наклонилась над зубцами, будто вблизи станет понятнее. — Она врёт?

— Озеро не врёт. Оно никому не врало триста лет. Это ваши слова.

— Мои. Тогда почему?

Он не успел ответить, потому что между ними, из плит, поднялся голый человек.

По пояс, как поднимался всегда, из чего бы ни поднимался. Из камня башни он поднялся так, будто камень был водой, а он выходил из неё на берег. Тучный, седой, в инее, с лицом хозяина, который вошёл к себе и застал чужих. Иней на нём не таял. Он на нём и не держался: он был на нём, как всё остальное, по привычке.

— Так, — сказал голый призрак четвёртого этажа.

Он оглядел их снизу вверх, насколько позволял пояс: Айру, Ивара, зубцы и небо, будто небо тоже нарушало.

— Ночью, — начал он. — На башне. Вдвоём. Без свечи и без старшего. — Он набрал воздуха, которого у него не было, и Айра поняла, что это надолго. — Нравы пали. Я это говорил, когда с этой стены упал первый камень, и говорю теперь: пали. Барышня при мне на башню не поднималась. Барышня при мне на башню не поднималась и днём: барышне на башне делать нечего, барышня сидела внизу с рукоделием, а если ей надо было знать, что за стеной, за неё глядел тот, кому положено. Молодёжь при мне себе такого не позволяла. Молодёжь при мне вообще ничего себе не позволяла, ей не разрешали, и она от этого, заметьте, не умирала. Потом стали разрешать. И вот, извольте: ночь, башня, двое, и ни одного старшего на три этажа вниз.

— Я старший, — сказал Ивар.

— Вы бывший. Бывшие не считаются. При мне бывших не водилось: при мне служили до смерти, а после смерти служили дальше. Вот я, например.

Он говорил ещё. Про то, что при нём плели плотнее, это Айра слышала и раньше, и про то, что при нём снег был суше, это она тоже слышала, и про то, что при нём на башни ходили строем, по старшинству и с записью в книге. Нудеть он умел основательно, без спешки: впереди у него была вечность, и сзади, поди, тоже. Айра слушала это, как слушают дождь, не вникая, зато честно. Ивар глядел на него без всякого выражения. Стоять на башне ночью с человеком, который не носит плаща, и с человеком, который не носит ничего, было смешно, и смешно было прежде всего ей, потому что всё это устроила она.

— Не сейчас, — сказала Айра призраку.

Она сказала это просто, как говорят коту, который лезет на стол. И услышала, что сказала. Слово было не её. Слово было одолженное, и она его, оказывается, носила при себе три года, будто чужую монету, которую стыдно потратить.

Призрак осёкся, и не с обиды, как она ждала: замолчал разом, будто что-то вспомнил, и глядел теперь не на них, а на озеро.

— Не сейчас, — повторил он. — Она мне тогда тоже так сказала. Слово в слово.

— Кто?

— Барышня. — Он помолчал. — Я ведь один раз тоже как-то забирался на эту башню. С одной прелестной молодой леди. Ещё при жизни. — Иней у него на плечах не шевельнулся, а голос сел. — Ах, какие времена были.

И ушёл в плиты сразу, целиком, не по частям, не обиженный, а задумчивый, и иней на камне, где он стоял, остался лежать нетронутым.

— Барышня, — сказал Ивар.

— Прелестная.

— На этой башне.

— Триста лет назад...

Вода внизу лежала, как лежала, чёрная, и Совета в ней по-прежнему не было. Призрак ушёл, а вопрос остался.

— Так почему их там нет?

Он ответил не сразу. Сперва долго глядел на воду, будто проверял то, что знал наизусть. Потом сказал, не ей, воде:

— Потому что их нет.

— Они вон стоят. Я их вижу. Тридцать карет, лошади, стража по двое.

— Кареты есть. Лошади есть. Бумага с печатями есть, и стража при бумаге есть. А их самих нет. — Он сказал это просто, как говорил «дрова» или «окно»: не загадкой, а вещью, которую можно взять в руки. — Озеро показывает правду. Всегда. Не то, что стоит на берегу, а то, что есть на самом деле. Стены есть, и они в нём стоят. Башни есть, и они в нём стоят, все три, эта тоже. Люди Архива есть, хоть их и не видно, и они в нём стоят, все восемьдесят, вы сами это говорили. А Совет приехал сюда за бумагой, с бумагой и по бумаге. Дом Кер приехал за Парным Знаком, чтобы его запереть. Дейрус приехал за вами, потому что ему велели. Никто из них не приехал к кому-то. Они ничего не стоят, адептка Сол. Вот вода их и не показывает: чего нет, того в ней нет.

Айра посмотрела на костры. Потом на воду, где костров не было. Тридцать карет, лошади, стража по двое, попечительница с камнем в перчатке, всё это стояло у ворот вторую неделю и ничего не стоило. Она это, если по-честному, знала и раньше, ещё с рынка. Ну, там таких видно сразу: приходят с бумагой, торгуются по бумаге, а товара при них нет и не было.

— Это вы сами придумали?

— Это сказка. Мне её рассказали в семь лет, у этой воды.

— Я люблю сказки. Мне их не рассказывали.

— Мне тоже. Эта не в счёт: в доме Дейн сказок не водилось, водилось это. Отец привёз меня сюда, поставил на берег, рассказал один раз и больше не повторял: у нас ничего не повторяли дважды. Считалось, что с первого раза должно быть ясно.

— Было ясно?

— Нет. Я решил, что он выдумал. Мне было семь, а он говорил про воду так, будто она живая. — Он положил руки