"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Ну и всё. Сегодня я, между прочим, отправила призрака спать. Сегодня можно.

— Вы три раза говорили мне «не сейчас», — сказала Айра. Воде: в лицо такое не спрашивают, а воде можно. — Один раз я вам. Вашим словом, я его одолжила. Четыре. Я ни разу не спросила, чему не сейчас. — Она повернулась. — Спрашиваю.

Он помолчал, и это было не то молчание, в котором ищут слова, сложенные заранее. Она видела: сложенных не было. Он стоял с тем же лицом, что у поленницы, когда говорил «я скажу, что думаю», и думал не о том, что сказать, а о том, как сказать это словами. Слов у него, по его же признанию, было немного.

— Я знал, кто за вами приедет, — сказал Ивар. — С первого дня. И я знал, кто я. Я сам был из тех, кто приезжает. Три года до этого места я ездил за такими, как вы, и привозил их. Потом я стал их выводить, и это ничего не меняло: я по-прежнему был тот, кто решает. Увезти. Не увезти. Вывести. Оставить. Это одно и то же, адептка Сол. И то и другое решал я.

— Я знаю.

— Я не хотел, чтобы вы были со мной, пока я был для вас тем, кто может вас увезти. Или не увезти. Пока всё, что между нами, шло через мою руку, и вы это знали, и я это знал. Я говорил «не сейчас» этому. Не вам. — Он посмотрел на неё, впервые за весь разговор. — Вам я не говорил «не сейчас» ни разу.

Айра стояла, засунув руки в рукава, и слушала, как это в ней ложится. Ложилось оно медленно и на своё место: монета, которую она считала чужой, оказалась её.

Он ждал, пока мы станем вровень. Три года. Я бы столько не ждала. Я бы украла.

— А теперь? — спросила она.

— Теперь я не решаю. Вы сами сказали: до ворот идёте со мной, и это не обсуждается. Я спросил, вы ответили. Мы решили вдвоём. — Он сказал это без нажима. — Решать вдвоём не значит увезти. И не значит не увезти. Это другое. Этому я говорил «не сейчас».

— И?

— Сейчас.

Слово он сказал не воде, а ей. И ничего не прибавил: слово было одно и целое. Если дают целиком, по частям не берут.

Ей полагалось бы сейчас что-нибудь сказать, колкость, что угодно, и она подождала, привычно, и ничего не пришло. Она не стала искать. Раньше искала всегда, а сегодня не стала, и ничего от этого не случилось. Мороз, между прочим, тоже не случился: он стоял, где стоял, а до неё не доходил.

— Тогда и я скажу, — сказала Айра. — Третье правило. Я его тогда не сказала. У печки, за миской. Вы спросили какое, я сказала: не скажу.

— Я помню.

— Где ждут. Вот третье. Первое где кормят, второе где не берут, третье где ждут. Я его в тот вечер придумала. Про вас. — Она перевела дыхание: воздух наверху шёл мимо, и его надо было ловить. — Ты ждал. Я это правило носила при себе и никому не говорила, а ты его выполнял и не знал, что оно есть.

— Я подождал, — сказал Ивар.

И потом, тихо, одним словом, потому что других у него не было:

— Айра.

Она услышала своё имя. Не то, что на бирке, не то, что в списке Отта, не то, что выкликают у стоек. Своё. За три года улицы его не говорил никто. Здесь его говорили считаные разы, и все она помнила наперечёт, и ни один не звучал так, будто её зовут. Сейчас звали её.

— Ивар, — сказала она.

Вслух она не говорила его всю зиму, только пробовала про себя у поленницы, и оно ложилось легко. Теперь оно было сказано, и его услышали, и назад его было не взять. Она и не собиралась.

Он не стал ждать. Он ждал всё, что можно было ждать, а тут не стал: поцеловал её сам, на башне, где их снизу не видел никто.

Мир выключили. Как тогда, над коробом, в первую осень: смолк весь звон, который был всегда, и стало тихо. Только теперь она знала, что это, и не искала, где включается обратно.

Снизу этого не видел никто. Она проверила это ещё на лестнице, по привычке: с площадки видно всё, а площадку не видно ниоткуда. Никто не смотрит вверх на башню, куда никто не ходит. Выходов у площадки было два, лестница и небо, и оба сейчас были ни к чему.

Сколько им стоять на башне, решал мороз, и решал он честно.

Стоять на башне зимой без плаща можно долго, если стоять вдвоём, и всё-таки не до утра. Айра поняла это по рукам: пальцы в рукавах перестали быть пальцами и стали чем-то, что в рукавах лежит. Он понял по ней. Он всегда понимал по ней, это она знала ещё с осени, и сегодня не притворялась, что нет.

— Вниз, — сказал он.

— Ещё нет.

— Это неразумно.

— Вот теперь переводи сам.

Он перевёл, и у него это заняло не больше вдоха, а лицо не изменилось. «Неразумно» у него всю зиму значило «я за вас боюсь», и переводила это она. Сегодня он справился сам: снял руку с зубцов и взял её за руку, за ту, что в рукаве, вместе с рукавом. Так они и стояли: он держал её за рукав, а она делала вид, что рукав тут ни при чём.

Небо начало сереть с той стороны, где озеро.

Не светать: до света было далеко. Просто над водой посветлело, и вода сделала то же самое. За всю ночь это было первое, что она сделала одновременно с небом. Внизу, за стеной, костры прогорали. Серые больше не ходили по кругу: круг они, видно, тоже отстояли. У второго костра кучер спал сидя, и его никто не будил, потому что будить было незачем: ехать сегодня никто никуда не собирался. Ворота открывались не для отъезда.

— Сперва госпожа Кер, — сказала Айра. Не спросила, а проверила, как проверяют свою вещь, положенную с вечера.

— Сперва госпожа Кер.

— Она скажет «я полагаю».

— Скажет.

— А