"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Ивар остановился у чёрной черты, у самого камня, плечом к каменному сапогу, стёртому на носке до блеска.

— Мы открываем, — сказал он камню. Не громко: так говорят человеку, который стоит рядом. — Сегодня. Совет войдёт. Суд будет здесь.

Камень не повернул головы.

Айра этого и ждала. Ему говорили «спасибо», ему говорили «пусти», ему Тай говорила «это дебош?», и на всё это он отвечал одинаково: глядел через головы на дорогу, и всё. Своё слово он сказал в то утро, когда вышел, и с тех пор не прибавил ни строки. Он, видно, ждал, что и другие скажут своё один раз, а дальше будут молчать, как приличные камни.

— Он вас не слушает, — сказала она Ивару.

— Он никого не слушает.

— Меня слушал. Полгода. Каждый вечер.

Она подошла к створке. Фонарь висел на крюке, который Серак вбил в железо в первую неделю, когда ниша осыпалась, и в фонаре стоял вчерашний огарок с чёрным фитилём. Она сняла фонарь с крюка. Стекло на морозе прилипло к пальцам, и она его не отпустила.

Ну, здравствуй. Полгода я тебя сюда носила, а теперь несу обратно. Не спрашивай, зачем. Створка сейчас поедет, а ты на ней ехать не должен. Вот и всё, что я знаю, и не смотри на меня так.

Пролом был в трёх шагах, там, где раньше была ниша. Кладка вокруг осыпалась ещё тогда, и с тех пор её никто не трогал: трогать стену, из которой вышел камень, не решался никто, включая Скарба. Внутри пролома, в глубине, там, где у ниши был пол, снега не лежало. Ветер туда не заходил. И крюк, старый, тот самый, с которого фонарь сорвался в то утро, торчал из обломков сбоку, погнутый, но целый, как гвоздь из сожжённой доски.

Айра повесила фонарь на старый крюк.

Он повис криво, потому что крюк был погнут, и стеклом стукнул о камень. Больше ничего не произошло. Она стояла у пролома с пустыми руками и понимала, на что это похоже со стороны: смотрительница переставила фонарь. Событие, двор затаил дыхание.

Камень скрипнул.

Скрипнул так, как скрипел только он, дверью склепа, которую открывают не спеша. Голова повернулась, и не к дороге, куда он глядел все эти недели, и не к Ивару, который стоял у его сапога, а к нише. К фонарю на кривом крюке. Голуби снялись с него все разом и ушли под крышу, ругаясь.

На фонарь он смотрел долго. Так он смотрел на Хольта в тот день, когда провожал каждого: как на человека, а не на пустое место.

Потом посмотрел на них двоих. Сверху, с высоты в две головы, гладкими серыми глазами, в которых ничего не было и никогда не бывало. Айра выдержала этот взгляд, как выдержала в свой первый день у этих ворот: скучно. Не потому, что не боялась. Бояться было незачем: он их знал.

Стихоплёт поднял ногу.

Медленно, со скрипом, каменный сапог оторвался от плиты, и Айра увидела то, о чём говорила когда-то Кейра на занятии: два следа. Они лежали на снегу от пролома до проёма с той самой недели, глубокие, до чёрного камня, правый и левый. Снег их с тех пор не заносил, и ветер их обходил. Теперь камень поставил ногу в правый след, точно, до края, будто в свой сапог. Потом в левый. Потом ещё раз. Он шёл спиной вперёд, не глядя, и ни разу не промахнулся, потому что следы были его и ждали.

Меч ушёл в стену тихо. Остриё нашло старую щель между камнями, вошло по рукоять, и ладонь осталась лежать на рукояти, там, где лежала три века. Рука поднялась, и это была уже не воздетая на парад рука. Так держат то, что не отпустят.

Он стоял в нише. В своей, разбитой, с осыпавшимся краем, и над ним, на кривом крюке, висел фонарь с холодным огарком. Потом веки у него опустились, и всё: ни слова, ни строки. Он вернулся туда, откуда вышел, и закрыл глаза. Дальше смотреть было незачем, дальше будут делать другие.

Спасибо, дядя. Знаю, тебе не полагается отвечать. Ты и не ответил. Ты просто отошёл, а это, если подумать, дороже всякой строфы. Особенно твоей.

Проём стоял пустой, и так пусто ей тут не было с лета. Створки, чёрные, кованые, с гербом в полный рост, стояли одна против другой. Между ними лежал снег с двумя следами, которые больше никто не занимал, и дорога, и туман в конце дороги. Ворота как ворота. Три недели в них стоял камень с мечом, и она успела забыть, какие они, когда его нет: большие, железные и ничьи.

Ивар взялся за правую створку.

— Вы левую, — сказал он.

— Почему левую?

— Правая тяжелее.

Айра взялась за левую. Железо было такое холодное, что перчатка прилипла, и она потянула. Створка не пошла: её давно никто не трогал, и петли решили, что так теперь и будет всегда. Она упёрлась ногой в плиту и потянула ещё. Рядом Ивар тянул свою, и в петлях у него скрипело то же самое, что у неё, только громче.

Створка пошла сперва на палец, потом на ладонь, а потом вспомнила, зачем она, и пошла сама, широко, со скрежетом на весь двор. Айра шла с ней до стены, держась за прут, и услышала, как правая ударила о стену раньше левой. Тяжелее, как же.

Она обернулась от стены. Ворота были открыты настежь, обе створки, до стены, как в день заезда. Она стояла у левой, он у правой, и между ними лежала вся дорога до тумана. А на дороге стоял Совет и смотрел на них так, будто ему открыли не ворота, а что-то похуже.

Ну вот. Откроем, сказал. Открыли. Шайза бы засчитала.

Никто не входил.

Старший стоял у самой чёрной черты, где стоял три недели, и глядел то на створку, то в свёрнутый лист, то на пролом, где в нише стоял Стихоплёт с закрытыми глазами. Двое при нём тоже глядели на нишу. Один снял шапку.

— Положено, — сказал он неуверенно. Не им, себе.

Айра его знала, и второго тоже. Те самые вежливые, которые в то утро взяли её за локти и услышали от камня «довольно»