Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

— В любви? — переспросила она с нарочитым сарказмом. — Прости, Олег, но ты не в моем вкусе. Я предпочитаю более эмоциональных парней.

Я стиснул зубы, сдерживая гнев. Сейчас не время для словесных игр.

— Как ты получила третью руну? — мой голос стал жестче. — Убийства одного однорунника для этого недостаточно!

— Ночей не спала, на Тварей охотилась! — продолжила издеваться она, но в голосе проскользнула нервная нотка. — Знаешь, как красиво они светятся неоном в лунном свете? Особенно когда кишки наружу выпускаешь⁈

— Как ты могла… — тихо произнес Свят, и боль в его голосе прозвучала настолько явно, что Вележская наконец повернулась к нам.

Вся напускная веселость слетела с нее как маска. Лицо Ирины стало серьезным, почти печальным. В темных глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но лишь на мгновение.

— А чем я отличаюсь от вас? — воскликнула она, и ее голос дрогнул от едва сдерживаемых эмоций. — Тем, что убиваю, презрев правила? По собственному выбору? Убиваю так, как хочу, а не так, как приказывают?

Она обвела нас горящим взглядом, и я увидел в ее глазах не безумие убийцы, а что-то другое. Отчаяние? Одиночество? Страх? Усталость?

— Вы все такие правильные, такие благородные, такие чистые! — продолжила Вележская с горькой усмешкой. — Даже дрочите только в душе! А убиваете только на арене, только по приказу, только тех, кого велят! И думаете, это делает вас лучше меня?

Она рассмеялась — резко и надрывно. Ее гортанный смех был похож на лай.

— Посмотрите вокруг! — Ирина указала рукой на арены, где продолжалась бойня. — Мы все убийцы! Каждый из нас! Разница только в том, что вы прячетесь за правилами и приказами, а я хотя бы честна перед собой!

— Ты убила Онежскую и Ямпольского, — сказал Ростовский, и его голос был холоден как лед. — Зарезала их как свиней!

— И что? — Вележская вздернула подбородок. — Они были слабыми. Они все равно бы умерли — если не от моей руки, то на арене. Я просто ускорила неизбежное!

— Они были нашими товарищами! — не выдержал Свят.

— Товарищами? — Ирина посмотрела на него с жалостью. — Святик! Мой милый, наивный Святик. Здесь нет товарищей. Здесь есть только жертвы и палачи. И единственный выбор — кем из них стать!

Я молчал, наблюдая за ней. Слова были не важны — оправдания убийцы, не более. Но во многом Вележская была права. Она не была безумной. Она была сломленной. Как все мы, только по-своему.

На аренах продолжал работать конвейер смерти. Красивые девушки, с каждой из которых я с удовольствием провел бы ночь, умирали на черных камнях. Сильные парни, с каждым из которых я с удовольствием выпил бы крепкого пива, отдавали души Единому. И это было нормально. Это было в рамках правил Игр Ариев.

Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от окружающего кошмара. Перед внутренним взором возник образ Лады — ее озорная улыбка, искрящиеся глаза, мягкие губы. Где она сейчас? Жива ли?

Я почувствовал себя последним дураком, потому что в Крепости сознательно не искал ее в толпе. А все проклятое чувство вины за наш с Вележской животный секс! Только сейчас я понял, что, возможно, больше не увижу Ладу. Она тоже сражается где-то на арене, тоже проходит через этот ад. И я ничем не могу ей помочь.

Оставалось лишь молиться Единому, чтобы девчонка осталась жива. Хотя после всего увиденного я начинал сомневаться, слышит ли Единый наши молитвы. Или ему просто плевать.

— Довольно! — голос материализовавшегося рядом Гдовского прервал ядовитый монолог Вележской. — Встать в строй!

Мы мгновенно заняли свои места в шеренгах. Инстинкты, вбитые недельными тренировками, опередили сомнения. Очередная партия ариев завершила бои, и безруни отмывали камни арен от крови.

Взгляд наставника скользнул по нашим лицам и остановился. Я знал, на кого он смотрит, даже не поворачивая головы. На Ирину Вележскую.

Пауза затягивалась. Гдовский изучал ее так, словно видел впервые. Или словно принимал трудное решение. Наконец он заговорил, и каждое слово падало в тишину тяжелым камнем.

— Кадет Ирина Вележская, два шага вперед! — приказал он, и виски начало ломить от давления его ауры.

Ирина вышла из строя четким военным шагом. Встала перед наставником, глядя ему прямо в глаза. Ни страха, ни раскаяния — только холодная решимость и готовность к смерти.

— Кадет Вележская, — голос Гдовского звучал официально, как на военном трибунале. — Тебе предъявляются обвинения в убийстве кадетов Онежской и Ямпольского. Убийстве, совершенном вне арены, вне боевой тренировки, в нарушение всех правил и законов Игр.

По рядам кадетов прокатился удивленный ропот. Вележскую не подозревал никто. Теперь тайное стало явным.

— Ты можешь сделать признание перед тем, как принять Суд, — добавил Гдовский.

Вележская молчала. Просто стояла, высоко подняв подбородок, и смотрела на наставника с вызовом. Ни слова оправдания, ни попытки отрицать очевидное.

— Что ж, — Гдовский кивнул, словно именно такой развязки и ожидал. — Твое право. Как наставник седьмой команды, я имею право вынести приговор за совершенные тобой преступления.

Он сделал паузу, и я затаил дыхание.

— Я противник пыток и жестоких казней, — медленно произнес Гдовский. — Смерть ария должна быть быстрой и достойной, даже для преступника. Поэтому я объявляю Суд Поединком!

Новая волна ропота. Суд Поединком — древний обычай, когда обвиняемый мог доказать свою невиновность или искупить вину в честном бою. Но с кем она будет сражаться? С самим Гдовским? Это станет завуалированной казнью…

— Кадет Вележская — в круг! — скомандовал наставник.

Ирина кивнула и направилась к одной из арен. Безруни только что закончили оттирать кровавые следы предыдущего боя, и черные камни блестели в свете факелов, чистые как ночное небо над головой.

На полпути она неожиданно остановилась. Медленно обернулась и посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.

Затем перевела взгляд на Ростовского. Задержала его на мгновение, и на ее губах появилась едва заметная улыбка. Не добрая — скорее, улыбка сообщника, напоминающего о совместном секрете. Что их объединяло? Тоже горячий секс в лесу?

На Свята она смотрела дольше всего. Изучала его лицо, словно пыталась запомнить каждую черточку. В ее взгляде читалось что-то похожее на сожаление. Или презрение. А может, и то, и