Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

того — я находил ей оправдания. Когда начал подозревать после смерти Онежской — говорил себе, что ошибаюсь. Когда практически уверился после убийства Ямпольского — убеждал себя, что это совпадение. Я любил ее, понимаешь? Любил настолько сильно, что готов был закрыть глаза на очевидное. Любовь делает нас не только слепыми — она делает нас соучастниками. А потом она переспала с тобой…

Слова встали между нами каменной стеной. Я напрягся, ожидая взрыва. Но Свят говорил спокойно, почти отстраненно.

— Она рассказала мне все на следующий день. Рассказала в подробностях — где, как и что вы делали. Хотела проверить мою реакцию — что я сделаю, узнав о предательстве? Убью тебя в припадке ревности? Убью ее? Или проглочу, как последний слабак?

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— И знаешь что? Я проглотил. Когда увидел, как вы двое избегаете друг друга, как отводите взгляды — понял, что она сказала правду. Но промолчал. Сделал вид, что ничего не замечаю. Потому что признать правду означало признать, что я полный идиот. Что влюбился в чудовище и позволил лучшему другу меня предать. Ирина была права — я действительно слабак. Жалкий, трусливый слабак.

— Свят…

— Но знаешь, что самое смешное? — перебил он, и в голосе прорезались истерические нотки. — Когда на арене она встала на колени и попросила убить ее — я не смог! Понимаешь? Она только что призналась в убийствах, напомнила, как трахалась с моим лучшим другом, назвала меня жалким слабаком — и я все равно не мог поднять на нее меч!

Голос Свята сорвался, и он закрыл лицо руками.

— А потом она сказала, что не хочет жить в этом мире. Что Игры превратили ее в то, чем она всегда боялась стать — в чудовище, убивающее ради удовольствия. Что каждое утро она просыпается с желанием убить, и это желание становится все сильнее. Что скоро она не сможет ему сопротивляться. И умоляла убить ее, пока она не натворила еще больше зла. Сказала, что если я действительно люблю ее, то должен исполнить последнюю просьбу. Должен освободить ее от этого кошмара. Освободить от самой себя. Если я не слабак! И я сделал это! — его голос поднялся до крика, и Тверской закрыл лицо руками. — Но я не хочу! Не хочу становиться таким, как она! Не хочу превращаться в бездушную машину для убийств! Но выбора нет, правда? Игры не оставляют выбора! Убивай или умри! Стань Тварью или сдохни!

Я не выдержал. Резко повернулся к нему и сграбастал в объятия, прижав к себе изо всех сил. Он сопротивлялся — дернулся, даже попытался оттолкнуть. Но я держал крепко, не позволяя вырваться.

— Хватит, — сказал я ему на ухо. — Хватит терзать себя. Ты сделал то, что должен был. То, о чем она просила. Это был акт милосердия, а не убийства.

Свят всхлипнул, обмяк в моих руках, и плотину прорвало. Рыдания вырывались из его груди — надрывные, неконтролируемые, выворачивающие душу наизнанку. Он плакал как маленький ребенок — подвывая, задыхаясь, размазывая слезы и сопли по лицу.

Я держал его, как младшего брата — маленького Святика, который прибегал ко мне в комнату, когда ему снились кошмары. Которого я обнимал и убаюкивал, обещая, что все будет хорошо, что старший брат защитит.

Не защитил. Ни его, ни остальных.

Я гладил Свята по спутанным, испачканным кровью волосам, утирал слезы с мокрых щек и бормотал успокаивающие глупости. Давал ему выплакаться и выплеснуть всю накопившуюся боль, весь ужас, всю безысходность.

— Арии не плачут, — пробормотал Свят сквозь всхлипы.

— Плачут, — возразил я, чувствуя, как предательская влага щиплет и мои глаза. — Плачут, когда теряют тех, кого любят. Когда предают их, и когда предают сами. Когда понимают, что стали чудовищами. Это последнее, что отличает нас от Тварей — способность оплакивать потерянную человечность.

Постепенно рыдания стихли, перешли в тихие всхлипы, а затем — в размеренное дыхание. Свят отстранился, вытирая лицо рукавом. Его глаза были красными и опухшими, но из них исчезла пугающая пустота. Слезы вымыли часть боли, оставив усталость и опустошение, но уже не безысходность.

— Почему ты пришел за мной? — тихо спросил он. — После того, как я чуть тебя не убил?

Я помолчал, подбирая слова. Правда была сложной и многослойной, как все на этих удовых Играх.

— Потому что ты мой друг. Единственный настоящий друг в этом аду. И потому что я понимаю твою боль лучше, чем ты думаешь, — я сделал паузу. — Я не тот, за кого себя выдаю. Моя фамилия не Псковский…

Он удивленно посмотрел на меня. Я глубоко вздохнул и начал рассказ. О том, что не должен был попасть на Игры. О том, как погибла моя семья — мать, а затем отец, братья и младшая сестра. О том, как предал их, заключив сделку с убийцей. О том, что моя настоящая фамилия — Изборский, и я последний из рода.

Рассказал об Апостольном князе Псковском — человеке, собственноручно уничтожившем мою семью. О том, что он — мой биологический отец. Об обете мести, который заставляет меня цепляться за жизнь. О том, что каждая полученная руна — это шаг к осуществлению моей цели.

О Ладе я поведал тоже. О любви, вспыхнувшей вопреки здравому смыслу. О наших встречах у ручья, о поцелуях под звездами, о мечтах о будущем. И о том, как предал ее, переспав с Вележской в минуту слабости.

— Она попрощалась со мной, — признался я. — Сказала, что я превращаюсь в чудовище. Что однажды убью и ее, если это будет необходимо. И знаешь что? Она права. Я действительно становлюсь Тварью!

Свят слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он долго смотрел на меня, словно видел впервые.

— Олег Изборский, — медленно произнес он. — Значит, ты живешь местью?

— Я убью Апостольного Князя Псковского! — со злостью сказал я. — Убью медленно и мучительно! Заставлю испытать хотя бы часть той боли, что испытала моя семья!

— А после? — спросил Свят. — Что будет после?

Я не ответил. Потому что не знал ответа. Вся моя жизнь после резни была подчинена одной цели. Каждый день, каждый час, каждое решение — все вело к моменту, когда я встану над телом убийцы моей семьи. А что потом? Пустота? Смерть? Или, может быть,