Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Виктор Семёнович.

— Да.

— Вы думаете, это в итоге закончится инвестором?

Краснов остановился. Думал секунду.

— Не знаю, — сказал он честно. — Может, да. Деньги нужны, и правильный инвестор лучше, чем неправильный или никакого. — Пауза. — Но правильный инвестор должен понимать, что покупает не актив. Покупает живой организм. Если он это понимает — разговор есть.

— А если не понимает?

— Тогда нет разговора.

Климов кивнул.

Краснов вышел в коридор. Шёл по заводу обратно к кабинету, мимо цехов, мимо людей, которые шли со смены и на смену. Обычный день, обычный завод.

Ряжских снова в игре. Это было неудобно, но не страшно. За девять лет Краснов научился думать о нём не как о враге — как о давлении. Давление существует, с ним работают, его направляют туда, где оно безопасно. Это производственное мышление, и оно работало.

Власов пришёл вечером — сам, без вызова.

— Слышал про Ряжских, — сказал он. — Петухов позвонил, рассказал. Они до сих пор разговаривают.

— Петухов в курсе?

— Я сказал. — Власов сел. — Он всё ещё следит. Не вмешивается, просто следит. — Пауза. — Я посчитал ещё раз. Если инвестор даст нужную сумму под нормальные условия — это укорачивает программу с семи лет до трёх с половиной. Это важно.

— Важно.

— Тогда имеет смысл говорить?

— Имеет смысл слушать, — сказал Краснов. — Говорить — потом, если будет что.

Власов кивнул.

— Виктор Семёнович. Можно личный вопрос?

— Давай.

— Вы не доверяете Ряжских. Понятно почему. Но если его инвестор окажется чистым и условия нормальными — вы сможете работать с ним?

Краснов думал.

— Смогу, — сказал он. — Если условия нормальные — это не вопрос симпатии. Это вопрос дела.

— Хорошо. — Власов встал. — Я буду считать варианты. Несколько сценариев финансирования — с инвестором и без. Чтобы вы видели, что теряем, если откажемся.

— Правильно. Делай.

Власов ушёл.

Краснов остался один. За окном темнело — ранняя весна, быстрые сумерки. Он думал о том, что следующие два года будут непростыми. Не потому что Ряжских — Ряжских он понимал. А потому что нужно было принять решение, которое меняло структуру завода, и принять его правильно. Не из страха, не из жадности, не из усталости — из понимания того, что нужно делу.

Пятнадцать лет назад он принял решение держать завод через путч. Десять — через бартер и задержки. Пять — через дефолт. Каждый раз было ощущение, что вот это — самое трудное. И каждый раз оказывалось, что следующее — другое.

Может быть, это и есть жизнь директора. Не одно большое решение, а череда следующих — каждое важное, каждое новое.

Он взял листок, написал наверху: «Условия для инвестора». Начал писать.

Работа не кончалась. Это было хорошо.

Глава 16

Переговоры с итальянцами начались в феврале.

Не первые переговоры — с итальянцами разговаривали ещё в девяностом, и в девяносто четвёртом, и каждый раз что-то не складывалось: то деньги, то политика, то партнёр менял приоритеты. Теперь — другое время и другой партнёр. Небольшая инжиниринговая группа из Турина, специализировалась на кузовных платформах для среднего сегмента. Не Фиат — партнёры Фиата, выросшие рядом, умеющие работать в условиях ограниченного бюджета. Это было важно.

Краснов летел в Турин в конце февраля — один, без свиты, с папкой технических требований, которую готовил три месяца вместе с Климовым. Папка весила, в переносном смысле, много: там были требования к геометрии кузова, к весовым характеристикам, к совместимости с существующими узлами, к технологичности сборки. Это был не запрос — это было техническое задание, от которого он не собирался отступать.

Итальянцы встретили его в небольшом офисе на окраине Турина — три человека, все инженеры, никаких пиджаков. Говорили по-английски, иногда переходили на итальянский между собой и спохватывались. Краснов понимал примерно треть — итальянский он не учил — но по интонациям и жестам улавливал больше.

Главный — Карло Маринелли, лет пятидесяти, с сединой и руками человека, который не только рисовал чертежи, но и держал в руках реальный металл, — читал требования молча. Долго. Остальные два ждали.

Потом Маринелли поднял голову.

— Вы хотите российскую платформу, — сказал он по-английски. — Не нашу платформу под Россию. Российскую.

— Да, — сказал Краснов.

— Разница большая.

— Я знаю разницу.

Маринелли смотрел на него.

— Геометрия дорог, — сказал он. — Клиренс. Температурный диапазон. Коррозионная стойкость. Простота обслуживания в условиях, когда дилерской инфраструктуры нет. — Он перечислял не с листа — наизусть, как перечисляют то, что уже думал. — Вы не можете взять европейскую платформу и поставить её в России. Она не переживёт дорог.

— Я знаю, — сказал Краснов. — Поэтому я здесь.

Маринелли помолчал. Потом что-то сказал коллегам по-итальянски. Один из них засмеялся — не обидно, скорее с облегчением, как смеются, когда клиент оказывается умнее, чем ожидали.

— Хорошо, — сказал Маринелли. — Давайте работать.

Они проговорили два дня. Краснов вернулся с предварительным соглашением и списком вопросов, на которые нужно было ответить в Тольятти, прежде чем двигаться дальше. Соглашение было не обязывающим — рамочным, как договорённость о намерениях. Но это был первый раз за несколько лет, когда разговор с иностранным партнёром шёл по делу, а не вокруг да около.

Немцы пришли в апреле.

Не те немцы, что раньше, — не Porsche Engineering, не Stuttgart Consulting. Другие — небольшая группа из Штутгарта, специализировалась на силовых агрегатах. Хаус упомянул их год назад в письме — мельком, в контексте другого, — и Краснов запомнил название.

Он написал им сам. Через два месяца они ответили. Ещё через три — приехали.

Группа была небольшой: главный инженер и двое специалистов. Главный инженер — пожилой, лет шестидесяти пяти, говорил по-русски с сильным акцентом, но говорил — учил когда-то, в советские времена, по техническим текстам. Это оказалось неожиданно удобным.

Они ходили по заводу вдвоём с Красновым — как Краснов ходил когда-то с Хаусом, только теперь он был принимающей стороной. Немец смотрел на двигательный участок долго, молчал, потом спросил что-то технически конкретное. Краснов ответил. Немец кивнул, записал.

Вечером сидели в переговорной. Немец разложил листы — характеристики агрегата, который они предлагали. Не готовый двигатель — концепцию, которую предстояло адаптировать под требования завода.

— Вот что нас беспокоит, — сказал